Немцы ушли отсюда несколько часов назад. Может быть, утром. Может быть, ночью. Ушли быстро — это было видно сразу.

Разведчики доложили: пусто. Ни мин, ни засады. Только брошенное.

Ковалёв велел полку встать на ночлег в парке, а сам пошёл в дом.

Внутри было холодно. Печи погасли давно. В прихожей — гора ящиков, некоторые вскрытые, некоторые нет. Бумаги на полу. В большой зале с камином — длинный стол, на нём карты, телефонные аппараты, провода, пишущая машинка с недопечатанным листом. Стулья — опрокинутые. На стене — портрет, снятый с гвоздя и поставленный на пол лицом к стене. Кто-то, уходя, успел сделать хотя бы это.

— Штаб артиллерии, — сказал Бурмистров, пройдя вдоль стола и посмотрев на карты. — Дивизионный, похоже. Или корпусной. Вот их позиции. Вот наши — как они их видели. — Он ткнул пальцем в карту. — Неплохо видели.

Ковалёв смотрел на карту. Немецкая карта, немецкие значки, немецкие подписи. Красным — наши. Синим — свои. Синего было мало. Красного — много. Красные стрелы шли с востока на запад через весь лист.

— Бумаги собрать, — сказал он. — Всё, что есть. Отправить в штаб корпуса. Там разберутся.

Разведчики начали собирать.

Ковалёв пошёл по дому. Он и сам не знал зачем. Просто хотелось посмотреть. Как живёт противник. Как работает. Как уходит.

Наверху, на втором этаже, были комнаты офицеров. Койки, заправленные по-военному, с одеялами. Шкафы. Умывальники. На одной койке лежал открытый чемодан, наполовину собранный и брошенный. На другой — шинель, забытая. На столике у окна — книги. Стопка. Немецкие.

Он подошёл, машинально, и стал перебирать.

Устав. Ещё устав. Наставление по стрельбе. Какой-то справочник с таблицами. Роман — потрёпанный, с закладкой. Карманный разговорник: русско-немецкий, с фразами вроде «Где партизаны?» и «Руки вверх!».

И тонкая книжка в серой бумажной обложке.

Он взял её в руки.

Обложка была серая, типографская, без рисунка. Шрифт — немецкий, готический, строгий. Сверху, мелко: «Nur für den Dienstgebrauch» — для служебного пользования. Посередине, крупнее: название. Он не смог прочитать его целиком. Узнал одно слово: «Panzerabwehr». Противотанковая.

А ниже, в скобках, ещё мельче: «Übersetzung einer erbeuteten russischen Vorschrift».

Перевод трофейного русского наставления.

Он открыл книжку.

Он не читал по-немецки — почти не читал. Мог разобрать отдельные слова, отдельные фразы, если они были простые. Но ему не нужно было читать. Он узнал структуру. Нумерацию. Порядок пунктов. Объём. Как узнают собственное лицо в зеркале, даже если зеркало кривое.

Пункт первый. Пункт второй. Пункт третий. Пункт четвёртый.

Это были «Указания». Его «Указания». Серая книжка без фамилии автора, которую он написал в сорок втором, которую напечатали и разослали по трём фронтам, которую цитировал ему Ключарёв и которую носил в планшете молодой лейтенант на Висле.

Немцы её перевели.

Он стоял у окна в холодной комнате, в чужом доме, на чужой земле, и держал в руках свою книжку на чужом языке.

Он медленно переворачивал страницы.

Страницы были чистые, аккуратные. Кто-то читал эту книжку, но бережно — не загибал уголков, не пачкал. Только в одном месте — на развороте, где был пункт четвёртый, — поля были исписаны.

Карандашом. Мелко. Плотно. По-немецки.

Он смотрел на эти строчки и не мог их прочитать. Буквы были странные — острые, угловатые, с петлями, не похожие ни на латиницу, ни на кириллицу. Немецкий рукописный шрифт, старый. Он видел такой в той жизни, в музеях, на открытках.

Внизу, под записью, стояла подпись. Её он прочитал — она была написана отчётливей, латиницей.

«Hptm. E. Steuber».

Гауптман Э. Штойбер.

И дата. Октябрь сорок четвёртого.

— Переводчика ко мне, — сказал он. Голос прозвучал хрипло. Он откашлялся. — Быстро.

Переводчик — тот самый лейтенант, бывший учитель немецкого из Куйбышева, — пришёл через несколько минут. Запыхавшийся, в очках, с планшетом.

— Прочитай, — сказал Ковалёв и протянул ему книжку, раскрытую на пункте четвёртом. — Что на полях.

Лейтенант взял. Поднёс к окну, к свету. Прищурился.

— Это зюттерлин, — сказал он. — Старое письмо. Его в школах учили до сорок первого, потом отменили. Трудно читать, товарищ гвардии подполковник. Минутку.

Он читал долго. Шевелил губами. Иногда останавливался, вглядывался, переспрашивал сам себя. Ковалёв стоял рядом и ждал.

— Значит, так, — сказал лейтенант наконец. — Сначала — сам пункт. Он напечатан. Это наш пункт, я узнаю, у меня такая же книжка есть, только русская. «Огонь по танкам открывать с дистанции не более пятисот метров, подпуская противника…» — и так далее. Это напечатано. А на полях — вот что.

Он откашлялся и начал читать, медленно, переводя с листа:

— «Правило верное, но неполное. Автор, по-видимому, писал его против наших танков образца сорок первого — сорок второго года, лобовая броня которых на пятистах метрах пробивается их пушкой. Против „пантеры“ и „тигра“ правило гибельно. Кто откроет огонь в лоб с пятисот метров, тот раскроет позицию, ничего не добившись, и будет уничтожен. Надо добавить…»

Он остановился.

— Что добавить? — сказал Ковалёв.

— Тут подчёркнуто, — сказал лейтенант. — Два раза. «Надо добавить: применимо только при условии, что лобовая броня противника пробивается с данной дистанции. Если не пробивается — в лоб огня не открывать вовсе. Пропускать. Бить в борт с фланговых позиций, построенных так, чтобы каждое орудие видело борт цели, идущей на соседнее». — Лейтенант поднял глаза. — Дальше ещё.

— Читай.

— «Автор, несомненно, это понимал. Всё остальное в наставлении построено именно на фланговом огне. Пункт четвёртый противоречит пунктам шестому и девятому. Думаю, автор написал оговорку, но её не напечатали. Так бывает и у нас. Русские будут гибнуть на этом пункте. Хорошо для нас. Но жаль. Автор знает своё ремесло».

Лейтенант помолчал.

— И последнее, ниже, отдельно, — сказал он. — «Автор неизвестен. По стилю — фронтовой офицер, не штабной. Артиллерист, воевавший на прямой наводке. Хотел бы с ним поговорить». И подпись. Штойбер. Октябрь сорок четвёртого.

Он опустил книжку.

В комнате было тихо. За окном, в парке, полк разводил костры. Слышались голоса, смех, скрип снега.

Ковалёв стоял у окна и смотрел в стену.

Применимо только при условии.

Он написал эту оговорку в мае сорок третьего. В Татищеве. Ночью, при коптилке, после того как Ключарёв процитировал ему пункт четвёртый наизусть, как Писание, и Ковалёв понял, что книжку читают как устав — буквально, без понимания, без условий. Он написал оговорку. Две строчки. «Применимо только при условии…» Отправил в штаб фронта. Ему ответили: тираж утверждён. Изменения не принимаются. Оговорку не напечатали.

А через два месяца под Понырями Ключарёв подпустил «фердинанды» на пятьсот метров. Как было написано.

И вот теперь — октябрь сорок четвёртого, немецкий гауптман, карандаш, зюттерлин. Применимо только при условии, что лобовая броня пробивается. Почти слово в слово. Его слова. Которые никто не напечатал. Которые никто на его стороне не прочитал.

Прочитал враг.

Не прочитал — додумал. Сам. Взял его книжку, прочитал её так, как её надо было читать, увидел противоречие между пунктами, понял, что автор это знал, понял, что оговорку не напечатали, — и дописал её сам. На полях. Карандашом.

Автор знает своё ремесло. Хотел бы с ним поговорить.

— Товарищ гвардии подполковник, — сказал переводчик осторожно. — Это что-то важное?

Ковалёв посмотрел на него.

— Нет, — сказал он. — Так. Интересно.

— Отправить в штаб корпуса? С остальными бумагами?

— Нет, — сказал Ковалёв. — Это я оставлю.

Переводчик посмотрел на него, потом на книжку. Ничего не сказал. Отдал.

— Спасибо, — сказал Ковалёв. — Иди.

Переводчик ушёл.

Ковалёв сел на немецкую койку. Держал книжку на коленях. Смотрел на карандашные строчки на полях, которые не мог прочитать, но теперь знал наизусть.