И всё, что он умел, здесь не работало.

Он двадцать три месяца строил одно: искусство засады. Уступ, фланг, кинжальный, молчание до последнего, три места в гнезде, ложные позиции, выдержка. Всё это было построено на том, что противник идёт к тебе, а ты стоишь и ждёшь, закопанный и невидимый.

Здесь ждать было нельзя, потому что ждал противник.

Второй раз за месяц у него на руках оказалась система, в которой было верно каждое слово и которая не подходила к обстановке.

Тогда он сделал то, что делал всегда: разобрал задачу на части и стал считать, что можно, а чего нельзя.

Нельзя выкатывать орудие днём. Шестьсот метров по открытому — это семь-восемь минут работы двенадцати человек в полный рост под наблюдением, и это конец. Нельзя стрелять с места дольше, чем нужно на подавление одной цели. Нельзя работать без промера. Стрелять по амбразуре надо с первого-второго выстрела, а для этого её надо промерить заранее и увидеть.

Значит — всё делается ночью.

Он расписал это как норматив, потому что иначе не умел.

С двадцати двух до часу — разведка целей: комбат и командиры орудий выползают вперёд с пехотными проводниками, находят амбразуры, засекают по вспышкам ночной стрельбы, промеряют шагами дистанции. С часу до трёх — отрывка. Каждому орудию окоп в полный профиль на выбранном месте, с ходом сообщения назад, руками, без единого удара лопатой по камню, и бруствер маскируется до света. С трёх до четырёх — выкатывание на руках, без тягачей, по проложенным вешкам. До света — снаряды в ровик, по двадцать пять на орудие, не больше: больше не унести. С рассветом — работа. Три-четыре минуты на цель. Потом — не менять позицию, потому что менять некуда, а сидеть в окопе и не высовываться до темноты.

Последний пункт был самый тяжёлый и самый важный.

— Никто никуда не бежит, — сказал он комбатам. — Отстрелялись — все вниз, в окоп, и лежите. Вас будут бить. Вы будете лежать. Раненых выносим в темноте. Кто побежит днём — не добежит.

Девятнадцатого июля в четыре сорок утра три батареи открыли огонь по семи дзотам с дистанции от трёхсот до четырёхсот пятидесяти метров.

Пять дзотов подавили за девятнадцать минут.

Это было хорошо сделано — так хорошо, что Ремезов потом, вечером, приехал к Ковалёву сам и сказал об этом.

Шестой дзот был фланкирующий, в развалинах кирпичной риги, и он не был обнаружен ночью, потому что ночью он не стрелял.

Он открыл огонь в четыре пятьдесят девять, когда пехота пошла.

Он работал по батарее Гладышева с трёхсот двадцати метров, сбоку, вдоль линии орудий, то есть именно туда, где щит не закрывает ничего.

Расчёт первого орудия он выбил за сорок секунд.

Расчёт второго — вместе с самим Гладышевым, который бежал к первому, — за минуту.

Третье орудие успело развернуться и всадило в ригу три осколочных, и ригу разнесло, и пулемёт замолчал.

На это ушло две минуты сорок секунд.

За две минуты сорок секунд батарея Гладышева потеряла девятнадцать человек убитыми и одиннадцать ранеными, из сорока двух.

Вечером Ковалёв пошёл на медпункт.

Он пришёл туда не за тем, за чем ходят командиры полков, и Мангасарова это поняла сразу.

— Дуся. Мне нужна справка.

— Какая?

— По ранениям. За сегодня и вообще, с пятнадцатого. Раздельно: осколочные и пулевые.

Она посмотрела на него.

— Товарищ майор, я так не пишу. Я пишу: проникающее, слепое, сквозное, куда.

— А вы посмотрите и вспомните. Вы помните.

Она помнила.

Она сидела с ним сорок минут при фонаре, водя пальцем по своей книге, и они вдвоём считали.

С пятнадцатого по девятнадцатое июля включительно полк потерял ранеными сто девять человек.

Осколочных — тридцать одно. Пулевых — семьдесят восемь.

Из семидесяти восьми — шестьдесят четыре в верхнюю половину тела: голова, шея, плечи, грудь.

То есть в ту часть человека, которая при работе у орудия находится выше щита.

— Дуся, — сказал Ковалёв. — Вы понимаете, что это значит?

Мангасарова была девятнадцати лет и ростом с карабин, и она уже полгода зашивала то, что оставалось.

— Понимаю, — сказала она. — Их стреляют, как в тире.

Он написал донесение в ту же ночь, и писал его четыре часа, и переписывал дважды.

Он не написал в нём ни одного слова про назначение полка, про штат и про указания командующего артиллерией.

Он понял днём девятнадцатого, что этими словами ничего не добьёшься, и написал единственное, что действовало, — цифры.

'Донесение о характере потерь полка при использовании на прямой наводке по дерево-земляным огневым точкам.

За период 15—19.7.43 г. полк потерял 47 убитыми и 109 ранеными. Из 109 раненых пулевые ранения имеют 78 человек (71,5%), из них в верхнюю половину тела — 64.

Личный состав выбивается не артиллерией и не танками, а пулемётным и стрелковым огнём, преимущественно фланкирующим, от которого щит орудия не защищает.

Соотношение: при отражении танковых атак 7—11.7.43 г. пулевые ранения составляли 9% потерь. При стрельбе по дзотам — 71,5%.

Вывод. Расчёт противотанкового орудия при стрельбе по дзоту не является артиллерийским расчётом. Он является мишенью, стоящей в рост на открытом месте в 300—600 м от пулемётов противника.

Считаю необходимым:

При постановке таких задач в обязательном порядке предварительно вскрывать фланкирующие огневые точки, в том числе молчащие, с обязательной ночной разведкой боем.Обеспечивать подавление фланкирующих точек отдельными средствами до начала работы орудий прямой наводки, а не после.Ставить орудия не линией, а уступом с интервалом не менее 60 м, дабы одна фланкирующая точка не простреливала всю батарею вдоль.Установить, что после подавления цели расчёт укрывается и остаётся в укрытии до темноты. Смена позиции днём равнозначна потере расчёта.

Командир полка майор Ковалёв'.

Дрозд ответил через четверо суток, и ответ был странный: он не содержал ни утверждения, ни отказа.

В нём было сказано, что донесение доложено командующему артиллерией армии, что пункты 1—4 признаны заслуживающими внимания и включены в указания по армии за подписью начальника штаба артиллерии, и что командиру полка объявлена благодарность.

Полк при этом продолжал стоять на прямой наводке по дзотам до двадцать девятого июля.

Спор был проигран полностью и окончательно.

И одновременно четыре пункта, написанные ночью девятнадцатого при фонаре, пошли по армии за чужой подписью — и, судя по всему, кому-то где-то пригодились.

Ковалёв уже не первый раз получал такой ответ от мира и в этот раз не удивился.

Двадцать третьего он потребовал щиты.

Идея была простая: с разбитых орудий — своих и чужих, брошенных на полях с пятого июля, — снять щиты и ставить вторым слоем, с зазором, или наваривать полосы, прикрывающие расчёт сбоку. От пулемёта с трёхсот метров это спасало.

Он вызвал Полторанина.

— Мне нужно двенадцать щитов. Или листовое железо, любое, миллиметров от шести. Найдите.

Полторанин выслушал, записал, повторил задачу дословно и составил заявку.

Заявка ушла в артиллерийское снабжение армии двадцать четвёртого.

Ответ пришёл четвёртого августа: листовой брони указанной толщины в наличии нет, использование щитов с орудий, состоящих на учёте как безвозвратные потери, требует согласования с довольствующим органом, поскольку означенные орудия числятся подлежащими эвакуации в ремонтный фонд.

Всё в этой бумаге было правильно.

Ковалёв прочёл её и сказал вслух, в пустом блиндаже:

— Он бы привёз их двадцать четвёртого к вечеру.

Полторанин был честный, грамотный, исполнительный и совершенно не виноват. Он делал всё, что положено, и делал хорошо. Он просто не знал, что в четырёх километрах, в балке за бывшими позициями бригады, стоят шесть разбитых ЗиС-три с целыми щитами, — а Сычёв бы знал, потому что Сычёв узнавал такие вещи раньше, чем они происходили.

Двадцать шестого убило Прокудина.