Ерёменко тащил лямку наравне с бойцами. Ковалёв не видел, как он встал в упряжку, но увидел, что стоит, — в мокрой гимнастёрке, без фуражки, с лицом, заляпанным торфом по самые брови. Замполит тянул и что-то говорил тем, кто тянул рядом, и те, кто тянул рядом, смеялись. Ковалёв не слышал, о чём.

Потом он услышал. Ерёменко рассказывал про то, как в тридцать восьмом году в районный Дом культуры привезли фортепиано, и как его затаскивали на второй этаж по лестнице, которая была на полметра уже, чем фортепиано. Рассказ был длинный, со множеством подробностей, и заканчивался тем, что фортепиано в итоге затащили в окно, а на лестнице с тех пор репетировал хор.

— И вот я, товарищи, — говорил Ерёменко, упираясь в лямку, — тогда думал, что ничего тяжелее этого фортепиано в жизни таскать не буду.

— И как, товарищ гвардии майор? — спросил кто-то сзади.

— Ошибался, — сказал замполит. — Пианино ещё хоть играет.

Засмеялись все, даже лошади, кажется.

К полудню прошли километр. Потом ещё полкилометра. Потом Малахов остановился.

Впереди была вода. Не болото — вода, настоящая, открытая, тёмная, шириной метров в тридцать. Речка. На карте её не было. Моста не было. Берега — топкие, с камышом.

Малахов постоял, опираясь на палку, и Ковалёв видел, как он сутулится. Он был хороший землемер, лучший в полку, и он вёл их всё утро, и вёл правильно, а теперь уткнулся в воду, которой не было на карте, и чувствовал себя так, будто это он её нарисовал неправильно.

— Товарищ гвардии майор, — сказал он тихо. — Я не знаю, как дальше. Брода не вижу. Может, выше есть. Может, ниже. Надо искать.

— Ищи, — сказал Ковалёв.

— Долго.

— Ищи.

Малахов пошёл вдоль берега, проваливаясь по колено. Ковалёв сел на кочку. Полк стоял за ним в болоте, растянувшись на полкилометра, и ждал.

Гапонов появился через полчаса. На этот раз не со стороны леса, а откуда-то сбоку, из тумана, из камышей. Он шёл пешком, ведя немецкую лошадь в поводу, и рядом с ним шёл старик.

Старик был маленький, сухой, в зипуне, в лаптях, с бородой, в которой запуталась осока, и с винтовкой за плечом. Винтовка была немецкая. Лапти — наши. На шапке у него была красная ленточка.

— Товарищ гвардии майор, — сказал Гапонов. — Вот. Дед.

Ковалёв встал.

— Какой дед?

— Здешний, — сказал Гапонов. — Партизан. Он брод знает.

— Где ты его взял?

Гапонов посмотрел на старика. Старик посмотрел на Гапонова.

— Сам вышел, — сказал Гапонов.

— Откуда вышел?

— Из болота, товарищ гвардии майор, — сказал старшина, как о чём-то совершенно очевидном. — Откуда ж ещё. Я еду, смотрю — стоит. С винтовкой. Я говорю: дед, ты чей? Он говорит: свой. Я говорю: брод знаешь? Он говорит: знаю. Ну вот.

Ковалёв посмотрел на старика. Старик смотрел на него спокойно, без робости, как смотрят люди, которые три года прожили в этих болотах под носом у немцев и научились не бояться ничего, что выходит из леса.

— Дед, — сказал Ковалёв. — Брод есть?

— Есть, — сказал старик. — Два. Один немцы знали, мы его осенью заминировали, так что туда не ходите. Второй немцы не знали. Туда пойдём.

— Пушки пройдут?

Старик посмотрел на пушку, стоявшую в воде позади Ковалёва, с немецкой лошадью в упряжке.

— Пушки не знаю, — сказал он. — Телеги мы проводили. С сеном. Тяжёлые. Пушка, небось, не тяжелее воза сена?

— Тяжелее.

Старик подумал.

— Ну так мы и не только сено возили, — сказал он.

Ковалёв кивнул.

— Веди.

Брод был в полукилометре ниже по течению. На карте на этом месте было болото, а на самом деле — узкая песчаная коса, уходящая в воду, и под водой — такая же коса, твёрдая, на глубине по грудь. Лошади пошли по ней неохотно, храпя и задирая головы. Орудия пошли за ними. Люди шли рядом, держась за колёса, за станины, за хвосты лошадей.

Старик стоял на том берегу и показывал рукой: левее, левее, теперь прямо, теперь чуть правее. Голоса он не повышал ни разу.

Переправились все. Одно орудие чуть не опрокинулось на середине, когда лошадь оступилась, и расчёт, вцепившись в колёса, удержал его. Ковалёв видел, как наводчик, молодой, светлоголовый, стоит в воде по плечи и держит колесо обеими руками, а лицо у него белое, и губы шевелятся. Молился, должно быть. Или ругался. На таком расстоянии не различишь.

Малахов вернулся, когда первые орудия уже выходили на тот берег. Он постоял, посмотрел на брод, на старика, и Ковалёв увидел, как у бывшего землемера меняется лицо. Не было в этом лице ни обиды, ни ревности. Было что-то другое — то, как один мастер смотрит на другого.

— Как вы его нашли? — спросил Малахов старика.

— Ногами, — сказал старик. — Сорок лет тут хожу.

Малахов кивнул, достал из-за пазухи карту, завёрнутую в клеёнку, развернул и, не обращая внимания на дождь, огрызком карандаша аккуратно нарисовал на ней брод. Потом подумал и нарисовал рядом крестик — там, где был заминированный.

— Правильно, — сказал старик, заглянув ему через плечо. — Только крестик левее ставь. Там где ольха.

Малахов стёр крестик и поставил левее.

За бродом было снова болото, но уже не такое. Кочковатое, с островками, с берёзовыми гривами, по которым можно было идти. Старик вёл. Полк шёл за ним.

К вечеру вышли на гать. Настоящую. Бревенчатую, старую, почерневшую, но целую. Немцы положили её осенью сорок первого — старик так сказал, — для подвоза к своим гарнизонам в деревнях, а потом партизаны её дважды жгли, а немцы дважды восстанавливали, а потом немцы ушли, и гать осталась.

Гать выдерживала лошадь с орудием. Ковалёв шёл по ней и чувствовал под ногами дерево, и это было лучше, чем что угодно.

Ночевали на гриве, в сосняке, посреди болота. Костры разводить Ковалёв не разрешил, и старик одобрительно кивнул — видно, знал, что такое костёр посреди болота, и сколько с него видно.

Гапонов раздавал сухари и сало.

— Откуда сало? — спросил Ковалёв.

— Из старшинских запасов, товарищ гвардии майор, — сказал Гапонов.

— Каких запасов? Ты неделю в полку.

Гапонов подумал.

— Хорошие запасы, — сказал он наконец. — Быстро набираются.

Ковалёв ел сало с сухарём. Сало было копчёное, с чесноком, домашнее. Он подумал, что где-то, наверное, в каком-то немецком офицерском обозе, в каком-то ящике, лежало это сало, взятое у кого-то в какой-то деревне, и что, может быть, оно вернулось в каком-то смысле туда, откуда его взяли. А может быть, и нет. Гапонов не помнил.

Утром пошли дальше.

Второй день был хуже первого, потому что люди устали. Но и лучше, потому что дождь кончился, и выглянуло солнце, и над болотом поднялся пар, и в этом пару было видно далеко. Гать шла через болото на север, к Бобруйску. Старик шёл впереди. Малахов шёл рядом с ним, и они разговаривали. Ковалёв иногда слышал обрывки: про торф, про то, где болото зимой не замерзает, про то, как по цвету осоки понять, глубоко ли.

Около полудня на гати, в самом узком месте, наткнулись на немецкий тягач.

Он стоял посреди гати, наполовину съехав с брёвен в болото, — маленький, угловатый, на широких гусеницах, с кабиной, похожей на кабину грузовика. Ковалёв видел такие в справочниках. Немцы их сделали специально для России, для здешней грязи. Гусеницы у этого тягача были такие широкие, что он, по идее, мог бы пройти там, где лошадь уходила по брюхо.

Прицеп — тоже немецкий, с ящиками, — стоял за ним. Немцев не было. Двигатель был холодный.

Он стоял поперёк гати, и объехать его было нельзя.

— Сталкивать, — сказал Бурмистров.

— Погодите, — сказал Гапонов.

Он обошёл тягач кругом, как барышник обходит коня на ярмарке. Заглянул под гусеницы. Открыл капот. Засунул туда голову. Долго там что-то рассматривал. Потом вынул голову, вытер руки о гимнастёрку и полез в кабину.

— Ты что, водишь? — спросил Ковалёв.

— Никак нет, товарищ гвардии майор, — сказал Гапонов из кабины. — Я ж кавалерист.

— Тогда что ты делаешь?