Если же вернуться в Петербург и в первые недели после ритуала у Невы, то в конце сентября Женя начала поправляться – выходила из комнаты, ела, разговаривала, даже, бывало, рассказывала, как себя чувствует. Это было феноменальным явлением. Вскоре она вновь заговорила о возвращении домой, а меня в это же время «тыкал в бок» Роберт: «Тебе срочно надо в Париж. Кто будет улаживать дела?» Вот так и вышло, что мы с Женей уехали из Питера почти в одно время. Сначала я на самолете в Париж, а она на следующий день на поезде в Камск.

– Я вернусь в Россию примерно через неделю. Обещаю, что найду время и приеду в гости к тебе и к… маме, – сказал я, поцеловав Женю на прощание в щеку. Меня все еще пугала ее бледность лица и порой безжизненность движений, но в целом она выглядела лучше, чем в утро после переселения души.

Что до мамы – она приняла мое решение переехать в Европу. И все же немного дулась. Она рассчитывала, я всегда буду с ней.

Закончив все промежуточные дела, я вернулся в Россию в двадцатых числах ноября – поездка немного затянулась. И сразу поехал к Жене. Когда я увидел ее на перроне вокзала, улыбка самопроизвольно появилась на лице – Женя выглядела потрясающе.

– Ты решила отращивать волосы? – удивился я. Обычно она самостоятельно подстригала их каждую неделю, отчего волосы никогда не меняли своих формы и длины. А тут рост прядей сразу бросался в глаза.

– Да. Все-таки совсем короткая стрижка – это не мое. Попробую отрастить до плеч. А еще я купила платье, – подмигнула мне Женя. – Увидишь меня в нем – обалдеешь.

– Хорошо. – Я засмеялся. Женя начала привычно ерничать:

– И не смейся, сразу замуж взять захочешь.

В городе детства я провел больше двух недель. В это время Женя училась, хотя каждый день говорила, что делает это только для того, чтобы мама давала ей деньги на карманные расходы. Отчисление из университета приравнивалось к бомжеванию, поэтому Женя смирилась и делала то, что ее просили. Относилась она к этому на удивление спокойно, а все потому, что основное занятие – живопись – перестало ее травмировать. Она больше не сомневалась в себе, спокойно рисовала и даже в кризисные моменты не рвала волосы на голове.

Феноменально, согласитесь? Когда ушли тревога и самобичевание, появилось время на творчество. Весь первый курс она не рисовала только потому, что считала себя недостойной этого.

– Раньше я считала, что таланта во мне ноль или даже минус ноль, – сказала мне Женя, показывая портрет соседки. – Но раз я еще жива…

Видимо, тот факт, что она не умерла на Неве, как ее сестра, сильно повлиял на самооценку. Я был удивлен. Только по-настоящему талантливый человек сможет жить с душой Дебры, сказал когда-то Ян. Уж не знаю, простила ли профессора Женя за обман, но словам его верила беспрекословно.

– В остальном я почти не ощущаю в себе изменений. Плохих уж точно нет – руки и ноги целы, голова не превратилась в тыкву. Поэтому думаю, мы с Деброй подружились. А поначалу было очень страшно. Я на полном серьезе считала, что вот-вот умру, – призналась подруга спустя почти два месяца после случившегося.

Когда Женя говорила о Дебре, я кивал и молчал. Развивать эту тему катастрофически не хотелось. Я сильно стыдился того, что знаю о подруге то, чего никогда не узнает она сама.

В декабре я вернулся в Петербург, чтобы подготовиться к предстоящему переезду – его мы с Робертом запланировали на конец месяца. Перед этим Женя взяла с меня слово приехать еще раз, чтобы попрощаться. Я так и поступил – провел с ней еще неделю. Она не ходила на пары, мы целыми днями гуляли по городу, вспоминали наше детство. Мне всегда нравилось находиться в ее обществе – иначе бы, наверное, не влюбился. И все же… тот период жизни был особенным. Я уже смирился, что как пара мы совсем не подходим друг другу, и все же в ту декабрьскую холодную неделю я несколько раз ловил себя на мысли, что хочу забрать Женю с собой. Именно забрать, а не остаться самому в России. Хотя понимал – это всего лишь мои «хотелки». Жене было хорошо на родине. На нее давил лишь Камск.

– Не думаешь еще раз попробовать поступить в Академию? Тебя ведь туда точно возьмут, в этом нет сомнений, – сказал я, когда мы сидели в ее комнате.

Я спросил это, хотя знал ее ответ. И все же мне хотелось его услышать. Хотелось, чтобы она произнесла то, о чем думала.

Женя, рассматривая свои расписанные стены, вздохнула.

– Я не хочу учиться в Академии, – призналась она, а я попытался сдержать улыбку. Лишь удовлетворенно вздохнул. Мои догадки оказались правдой. – Сейчас это для меня не так важно. Я не переобулась, просто поняла, что не хочу терять время на экзамены и прочее. В чем вся соль академической живописи? Сначала преподаватели разрешают вам писать то, что вы хотите, а потом говорят, что нужно. Я не намерена что-то делать по требованию. У меня появилась новая цель – я хочу переехать в Питер. Буду писать картины на продажу. Понимаю, будет сложно. Как думаешь, Роберт возьмет меня каким-нибудь подмастерьем к себе? Я могу работать у него администратором.

– Думаю, что он не откажет.

– Было бы прекрасно, – мечтательно улыбнулась Женя. – Жаль, что не могу продавать картины сейчас. Дело в том, что в Камске они никому не нужны. Хотя у меня есть идея – продвигать творчество через интернет.

– У тебя замечательные планы, – мягко сказал я. – И хорошо, что ты наконец поняла – Академия не нужна. Там неплохо учиться, но все же – великие художники негативно отзывались об академической живописи. Как-то раз я тебе уже приводил в пример Репина, в честь которого, кстати, названа Академия художеств в Питере, но вспомни своего любимого Ван Гога.

– Да, он считал, что Академия убивает художника.

– Именно. Я рад, что ты пришла к такому же выводу. Или почти такому же. «Незаметно для тебя Академия становится докучной любовницей, которая мешает пробуждению в тебе более серьезного, горячего и плодотворного чувства. Пошли эту любовницу ко всем чертям и без памяти влюбись в свою настоящую возлюбленную – Даму Натуру, или Реальность»[50].

– Великие слова, – улыбнулась Женя. – Только все равно обидно – почему меня не приняли в Академию, когда я подавалась второй раз по конкурсу? Что со мной не так?

– Так ты не знаешь? – оторопел я.

– Чего?

– Об этом мне рассказал Ян Матвеевич. Когда точно – не вспомню. Но он не взял тебя только потому, что ты, по его словам, «сформировалась как художник, нашла свой стиль». Не ты не нужна Академии, а Академия не нужна тебе, Женя. Твой голос в живописи слишком громкий для учебы там. Академия сломала бы тебя, сделала бы из твоего искусства ремесло. И Ян это сразу увидел.

– Тогда почему он пригласил меня на выставку? – Лицо Жени скривилось, будто она съела дольку лимона. – Зачем издеваться?! Он же изначально видел мою работу! Тогда ничего бы не случилось! Кира была бы жива…

Женя заплакала. Я обнял ее и тихонько похлопал по плечу.

«Ему нужно было, чтобы ты приехала в Питер. Твое участие в выставке – предлог», – подумал я про себя, не имея права произнести это вслух.

На следующий день я уехал в Питер, чтобы уже оттуда отправиться в Париж постигать профессию независимого арт-дилера.

А сейчас, перед тем как вернуться в настоящее время, хочу вспомнить еще кое-что; хочу поделиться тем, как мы с Женей прощались в аэропорту Камска.

В зале ожидания я мысленно перенесся на шесть лет назад – оказался у Жениных окон. Вспомнил, как молил ее выйти; просил проводить меня и пожелать удачи.

– В этот раз все иначе. Мы с тобой попрощались нормально и теперь будем поддерживать связь. Я больше не буду чувствовать себя одиноко, – сказал я.

Женя ухмыльнулась:

– Конечно, не будешь – у тебя есть француженка.

– Она в прошлом, – напомнил я, зная, что других девушек тоже не будет. Сердце странно томилось по Жене – я любил ее, но вместе с тем не нуждался в ней, как в кислороде. Я действительно мог жить без отношений с ней. А вот без карьеры – нет.