— Как бы нам познакомиться, - улыбнулась я.

— А завтра я вас сведу, - обещала Акулина Гавриловна. – Только сразу скажу, дело это пустое.

Поутру на свежую голову я сделала ревизию объемной дорожной сумки, с которой провалилась в прошлое и, тщательно проверив все карманы, извлекла на свет следующие полезные предметы: пачку женских гигиенических принадлежностей, коробочку с таблетками (антибиотик широкого спектра), полупустой спрей от насморка, пару жевательных подушечек "Дирол", блокнот с ручкой и мятую карамельку «Лимонная».

Из всего этого богатства больше порадовалась таблеткам, по крайней мере, в первый раз чахотку переживу, а вообще, можно свести знакомство с учеными, намекнуть им про антибактериальные свойства пенициллина, который только в 1942 году начнут производить в лечебных целях отечественные микробиологи.

Дом Ляпуновой медленно просыпался. Пригретый солнышком, в гостиной радостно защебетал чижик, с крыши побежала звонкая мартовская капель.

После чаепития с сушками и вареньицем из крыжовника отправились мы за покупками в бакалейную лавку купца Артамонова. По мокрой, грязной дороге Голутвинского переулка попался нам двухэтажный дом с виду ничем не приметный среди похожих особняков в окружении голых деревьев, но Ольга Карповна пояснила, что здесь проживают мои однофамильцы - собиратели картин купцы Третьяковы.

— Да, вроде бы, не родня, - с сожалением вздохнула я. – Сомневаюсь, чтобы дедушка с ними дружбу завел. Может, Сергей Петрович наведет справки, обещал помочь.

На возвышенности у реки стояли лабазы и торговые ряды. По соседству красильня и сапожная мастерская. Пока коляска наша заезжала во двор Артамоновых, я услышала на улице пронзительный детский крик и попросила Федора остановиться.

— Что там случилось? Ребенок плачет.

— А-а, не наша забота, - отмахнулся кучер.

У меня же было другое мнение. По настилу из досок я быстро вернулась к воротам и увидела на улице жуткую картину. Оборванный мальчишечка лет десяти, прикрывая голову руками, бежал от разъяренного чернобородого мужика с деревяшкой в руке. Тот базлал диким голосом на всю округу:

— Язви те холера, чертенок! Я те покажу, как добрую кожу портить. Вернись, шельмец, а то с самого шкуру спущу на ремни.

На моих глазах мужик мальчика догнал, крепко поддал под тощий зад сапожищем и, уронив беднягу на осевший сугроб в канаве, принялся колошматить. Я заметила босые, черные, израненные в кровь детские ступни и закричала, насколько хватило сил:

— А ну, прекратите! Хватит! Не смейте ребенка бить.

Мужик оставил свою жертву, выпрямился во весь рост и, переводя дыхание, сипло рявкнул:

— Вам чего надо? Идите своей дорогой, барыня.

Но я смело встала перед ним, уперев руки в бока.

— Вы в полицию захотели? Я сейчас вызову врача, на ребенке живого места нет. Вы ответите за насилие.

Мужик выпятил грудь в красной рубахе и тоже пошел на меня гоголем, грозно шевеля лохматыми бровями.

— Данька-черт в моем доме служит и пакостит. Имею полное право учить его батогоми. А тебе, барыня, добром говорю, не суйся.

— Ага, счас! Так я тебе позволю человека калечить.

Зажав в горсти подол, я присела к мальчику и тронула его за лохмотья на плече. Сквозь драную одежду виднелись обширные синяки на худом тельце.

— Тебя зовут Даня? Вставай потихоньку, больше никто не обидит.

Еще немного и зареву, так его жалко. Часто моргая сквозь слезы, я присела к мальчику, помогая подняться.

— Пойдем к нам.

Но не тут-то было… С грозным рычанием чернобородый схватил Даню под мышку, как сверток с бельем и потащил по дороге, откуда начиналась погоня. Я помчалась следом, уже не стесняясь в выражениях.

— Ты что творишь, изверг? Еще крест православный надел! Сам ты черт, скотина безмозглая. Оставь ребенка! Ему нужно оказать помощь.

— Не лезь, дура – зашибу! Уйди, припадошная!

Я беспомощно оглянулась, ища поддержки, но у ворот Артамонова бесстрастно взирали на нас незнакомые люди в рабочей одежде, а самой Ольги Карповны и Анисьи не было видно, наверно, в лавку зашли.

Пару мгновений я колебалась, куда бежать за подмогой, потому что отдавать Даньку злодею с бородой совсем не хотелось. Он же его домой принесет и еще отдубасит со злости. На худой конец прослежу, разузнаю адрес и придумаю, как позже вызволить мальчика от этого Карабаса.

Не успела и пяти шагов сделать по размокшей колее, как из соседнего двора вышел высокий статный мужчина в сером двубортном пальто и белой фуражке, надвинутой низко на лоб.

— Стой, Филлипыч! - зычно обратился он к бородатому мужику. – Погоди маленько, есть разговор.

— Некогда мне балакать с вами, Илья Гордеич! – уважительно поклонился тот. – Работа стынет, ученики заказы портят, да тут еще полоумная привязалась.

— Сам полоумный! – возмутилась я. – Что там Даня напортил, я заплачу. Отдайте мне мальчика.

— Чего-о? – промычал мужик, в удивлении обернувшись ко мне.

Опять дрогнули у него в лапах тонкие детские лодыжки, поникла белесая головенка на длинной шее. Ну, точно цыпленка тащит в котел.

— Мальчика отдайте мне… - прошептала я, еле дыша от возмущения и обиды. – А то хуже будет.

— Глянь, какая цаца! – начал было бородатый, но Илья Гордеич властно положил ему ладонь на плечо.

— Парень тебе родня или в ученье взял?

— Из Жуковки прислали под Рождество, слезно просили пристроить к серьезному делу, а какой с него прок? Бестолочь неумелая. Только кожу портит, - нехотя проворчал мужик.

— Дяденька, отпустите домой к дедушке, ради Христа, - слабо прошелестел мальчик. – Я летом в подпаски пойду или сапоги чистить приказчику, все до копеечки вам верну. Нету мочи моей в городе жить, совсем пропадаю.

— Молчи, зараза!

— Ты вот что, друг, прямо скажи, сколько он тебе стал за все время? Посчитай урон и на прокорм до лета прибавь. Я сам когда-то был подмастерьем, науку эту на своем горбе до конца дней запомнил, так рассчитаюсь сейчас, как за младшего братишку, - спокойно предложил Илья Гордеевич.

В голосе его была нерушимая сила и уверенность, а сзади с его двора уже подходили два дюжих работника, лузгали семечки с вальяжной ленцой, щурились, примерялись. Встали за спиной хозяина, как верные псы, одно слово и вцепятся обидчику в глотку. С таким не поспоришь.

Мужчины рядились между собой, будто меня не замечая, а я смотрела то на Данькины синие ручки, то на красную рубаху бородача, то на строгий профиль неожиданного заступника. И вдруг догадавшись, что мальчика хотят все же унести в сапожную мастерскую, от волнения ухватила за рукав Илью Гордеевича.

— Нельзя его возвращать этому злодею!

— Да вы кто сами будете? Вам он на что сдался?

— Я – Алена Дмитриевна Третьякова, живу в гостях у Ляпуновой Ольги Карповны в Голутвинском переулке. А мальчика мне жалко безмерно. Я бы его взяла себе на… на воспитание…

Дальше не успела придумать и даже до золотых приисков не дошла, просто этот Илья Гордеевич посмотрел с такой ехидной всезнающей усмешкой, что нахлынула странная не свойственная мне робость.

— Купец 1-ой гильдии Зарубин Илья Гордеич. Вот и познакомились.

—Так это у вас в роду были ушкуйники новогородские? – невпопад брякнула я.

Он коротко хохотнул, приподнимая двумя пальцами узкий козырек фуражки, и снова пробежался по мне с ног до головы изучающим наглым взглядом.

— Слухами земля полнится. Да я не против, коли байка складная. Даже на пользу идет.

У меня сердце замерло и сладко задрожало. Глаза у него были не то серые, не то голубые в опушке длинных черных ресниц под черными же густыми бровями, а зубы белые, ровные и ямочка на подбородке. Да бог с ними с глазами и зубами, меня почему-то ямочка зацепила. Я из всего зарубинского облика только ее и разглядела хорошенько. И губы еще – полноватые, четко очерченные, выразительные…

— Еще разик спрошу, на что вам дался малец? Понянчитесь с ним недельку, а потом, как паршивого кутенка прочь со двора? Так дело не пойдет, парень вам не забава. Пусть у Филлипыча живет, приучается к работе, а я договорюсь, чтобы мастер больше его колодкой по затылку не бил.