Диверсионная группа Максима, включающая, кроме него самого, Яна Коса, Нукри Герсамия и Ивана Николаева, шла отдельно и подчинялась только Максиму.

— Неправильно это, — пытался возражать Латышев ещё на стадии планирования операции. — Командир должен быть один.

— Ага, — подтверждал Максим. — Впереди, на лихом коне. Ты, главное, не парься, Егор.

— Это в каком смысле? — хмурился капитан. — Мы, кажется, не в бане.

— Ну, не бери в голову. Не беспокойся, в общем. Тебе и так забот хватит с твоими семьюдесятью архаровцами. А я со своими тремя постараюсь облегчить тебе задачу, елико возможно больше.

— Елико, — ворчал Латышев. — И откуда, спрашивается, у коммуниста и советского человека из будущего (капитан, разумеется, был уже посвящён в историю Максима) такие старорежимные словечки?

— Не старорежимное, а церковнославянское, — отвечал Максим. — Наречие. Означает «сколько», «насколько», «в какой мере». Следует знать язык, на котором говорили твои предки.

— Уволь, — мотал головой Латышев. — Мне, как ты сам говоришь, и так забот хватает. Обойдусь, пожалуй, без твоего «елико».

— Как знаешь, — отвечал Максим. — А я, вот, не обойдусь. Нравится мне.

Так что к командиру 82-й воздушно-десантной дивизии генерал-майору Мэтью Риджуэю Максим Седых и Егор Латышев явились вдвоём. Латышев предлагал взять с собой переводчика, так как английским не владел, но Максим ему сказал:

— Обойдёмся. Я переведу. Пусть здесь помогает нашим ребятам общаться с американцами.

Мэтью Риджуэй — высокий крепкий американец лет сорока восьми с тяжёлой челюстью, хищными ноздрями и лысой, хорошо вылепленной головой, встретил советских командиров не слишком тепло.

— Хотите начистоту? — осведомился он, когда необходимый ритуал взаимных приветствий и представлений был соблюдён, и гости расселись по стульям.

— Он хочет начистоту, — перевёл Максим Латышеву.

— Значит, какую-нибудь пакость скажет, — предположил Егор.

— Yes, of course[372], — сказал Максим Риджуэю.

— Мне совершенно не нравится, почему ради какого-то свергнутого диктатора мои парни должны рисковать жизнями в глубоком тылу противника, без поддержки, — сообщил генерал-майор.

Максим перевёл.

— Он что, дурак? — спросил Латышев. — Нравится, не нравится — терпи, моя красавица. Мы люди военные.

— Что он говорит? — спросил Риджуэй.

— Он говорит, что ему тоже не очень нравится это задание. Но приказ есть приказ. А почему ваши парни должны рисковать жизнями? Насколько я знаю, десантироваться должны одни мы. С вашей стороны только техническая помощь.

— Я тоже так думал. Но буквально вчера пришёл приказ Эйзенхауэра выделить роту моих десантников для участия в этой операции.

— Ого, — сказал Максим. — Целую роту? Щедро.

— Что он говорит? — спросил Латышев.

Максим перевёл.

— Две роты лучше, чем одна, — сказал Егор. — Но будет бардак. Как я и предупреждал.

— Слышу сарказм в вашем голосе, — сказал Риджуэй. — Или мне послышалось?

— Не послышалось, — ответил Максим. — Я действительно не понимаю, зачем в последний момент менять утверждённый план. Могу предположить, что это связано с какими-то личными мотивами господина Эйзенхауэра. Отсюда и сарказм. Мог бы выделить сразу батальон. Или полк. Впрочем, не мне судить. Что вы предлагаете, сэр?

— Я слышал, вы весьма влиятельный человек, господин Седых. Общаетесь с нашим президентом, с Черчиллем… Может быть, вы сможете уговорить Эйзенхауэра отменить приказ и вернуться к первоначальному плану? Буду благодарен. Дивизии очень скоро десантироваться в тылу врага, вести бои, и эта рота мне очень бы пригодилась. Разумеется, эта просьба должна остаться между нами.

— Разумеется, — сказал Максим и добавил. — Рота, вероятно, одна из лучших?

— Да. Приказ выделить лучшую роту лучшего батальона лучшего полка.

— Переведёшь? — спросил Латышев.

Максим перевёл.

— Хрен ему, — констатировал Егор. — Пусть выделяет роту. Найдём ей применение.

— Что он говорит? — спросил генерал-майор.

— Мой товарищ, как и я, говорит о том, что планы менять поздно. Если господин командующий в последний момент решил, что нужна дополнительная рота, значит, пусть так и будет. Я не буду звонить ни ему, ни в Москву, ни, тем более господину Рузвельту или Черчиллю. Давайтелучше, пока есть немного времени, обговорим наши совместные действия. Для этого неплохо бы пригласить сюда командирароты.

Мэтью Риджуэй пожевал губами.

Максим чуть ли не читал его мысли.

Эти русские не так просты.

О чём они говорили между собой?

Эх, надо было всё-таки найти переводчика с русского. Они-то без переводчика явились. Этот странный парень Седых, про которого говорят совершенно невероятные вещи, хорошо знает английский. Но я не знаю, правильно ли он переводил мои слова. И не знаю, что на самом деле говорил его товарищ, этот капитан.

Зря я полез со своим предложением.

Нервы, что б им.

Ненавижу, когда меняют планы в последний момент.

Чёртов Эйзенхауэр…

— Что ж, — произнёс он, наконец. — Возможно, вы правы. Будем выполнять приказ.

— Это лучшее, что мы можем сделать в любой ситуации, — сказал Максим нейтральным тоном.

Командир дивизии пододвинул к себе телефонный аппарат, крутанул ручку, снял трубку:

— Соедините меня с командиром пятьсот четвёртого парашютного полка.

Он подождал несколько секунд и продолжил:

— Уильям? Это Мэтью. Пришли ко мне командира роты, о которой мы говорили. Как его, Джим Каттнер, кажется? Да, его. Прямо сейчас.

Он положил трубку, открыл рот, чтобы что-то сказать, и тут раздался гул, и здание штаба сотряс удар.

Пол качнулся и ударил по ногам.

Телефонный аппарат на столе подпрыгнул одновременно с графином.

Графин опрокинулся, пробка вылетела, вода полилась.

Шкаф с бумагами, стоящий у стены, качнулся, чуть не упал, но встал обратно.

Со шкафа слетела початая бутылка бурбона.

Максим, сидевший ближе к шкафу, протянул руку и поймал бутылку.

Латышев расставил ноги, стараясь удержаться на стуле.

Мэтью Риджуэй вскочил на ноги.

— Землетрясение, мать его! — заорал он. — Всем покинуть здание!

Они выскочили на улицу вслед за командиром дивизии и другими штабными офицерами.

Отбежали подальше, на свободное пространство.

Трехэтажное здание, сложенное из песчаника, пока держалось, но было заметно, что ему трудно. Толчки следовали за толчками, людям тоже приходилось прикладывать усилия, чтобы удержать равновесие. Кое-кто и вовсе падал.

С крыши штаба на землю слетело несколько листов шифера и раскололись на части.

Вылетели стёкла из десятка окон.

Вдоль желтоватой стены снизу доверху зазмеилась трещина.

Такая же трещина, только в метр шириной, буквально разорвала асфальт на плацу и прошла сквозь курилку-беседку, свалив её на землю к чертям.

Низкий подземный гул накатывал волнами.

Кого-то тошнило.

Какой-то подполковник, прикрыв руками уши, заорал и ринулся бежать напролом, куда глаза глядят.

За ним не гнались.

На пути подполковника попалось дерево.

Офицер врезался в него со всей дури лбом и упал. Сел, тряся головой. Взгляд стал осмысленным. Кажется, его паническая атака прошла.

Небесная синева приобрела сероватый неприятный оттенок.

Подул резкий южный ветер, неся с собой пыль и запах гари.

Толчки продолжались, но, вроде бы, затихали.

— Ненавижу землетрясения, — сообщил командир 82-й воздушно-десантной дивизии Мэтью Риджуэй. — Трижды попадал. Два раза в Техасе и один раз в Китае. Это четвёртый. Знаете, что самое хреновое в них?

— Нельзя спрятаться и убежать, — сказал Максим. — Стой на открытом пространстве подальше от высоких строений и жди, когда всё закончится.

— Именно так, — подтвердил Риджуэй. — Чёртова беспомощность. Она бесит. Смотрю, вы спасли мой бурбон. Дайте-ка.