— Три минуты назад.

— Мозг еще жив… Что можно сделать? Ну⁈

— Ничего.

— Так не бывает! Он должен жить!

— Максим, пуля сдвинулась, прошла сквозь сердечную стенку в правый желудочек, и сердце остановилось. Всё, его обратно не завести. Никак. Оно разрушено.

Максим сел на кровать к Николаю, взял его за руку. Рука была ещё тёплой, но Максим чувствовал, как тепло уходит, и тело начинает понемногу остывать.

— Эх, Коля, друг, — побормотал он. — Как же так. Мы же договаривались…

Захотелось плакать.

Он знал, каково это — терять товарищей на войне. Но смерть этого советского, лётчика, о существовании которого ещё не так давно Максим даже не подозревал, зацепила его почему-то особенно сильно.

Хотя на самом деле понятно, почему: он просто убедил себя, что младшему лейтенанту невероятно повезло, и он будет жить. Даже с пулей в сердце.

Вышло иначе.

— Получается, он жил ровно столько, чтобы узнать, что жил не зря, — пробормотал он, вытирая набежавшие слёзы.

— Коньяка налить? — спросил КИР, и в его голосе Максиму почудилось участие. — Пятьдесят грамм. Самое время.

Могилу Максим выкопал в приметном месте, на пригорке, под высокой красивой сосной.

Завернул тело в плотную искусственную непромокаемую ткань, служащую обивкой для жилого отсека и рубки, некоторый запас которой имелся на корабле.

Опустил в могилу.

Зарыл.

Прочёл молитву.

Замаскировал могилу сосновыми иголками и сухими ветками так, чтобы постороннему не бросалось в глаза, что здесь что-то копали.

Сказал КИРу отметить координаты, запомнил место сам и вернулся на корабль.

Пора было решать, что делать дальше.

Он примерил на себя форму Николая. Даже сапоги надел, предварительно узнав у КИРа, как наматывать портянки. Сапоги подошли идеально. А вот лётный шлем оказался чуть маловат. Ну да ничего, ему в нём не летать.

Встал перед зеркалом, в которое превращалась часть стены в жилом отсеке, когда это было нужно.

Из зеркала на него смотрел младший лейтенант Красной армии. Лётчик. Бравый вид, мужественное лицо, пистолет ТТ в кобуре на боку. В карманах гимнастёрки — командирское удостоверение и комсомольский билет. С фотографиями, по которым даже придирчивый и профессиональный взгляд контрразведчика из особого отдела не заметит ничего подозрительного. Он на фото, никаких сомнений. Свят Николай Иванович. Имя-фамилию помню. Отчество тоже. Но этого мало. Ох, мало…

— Младший лейтенант Свят по вашему приказанию явился! — чётко отрапортовал он зеркалу, отдавая честь своему отражению.

Уж что-то, а здесь он вряд ли проколется — «под козырёк» в русской и советской армии одинаково брали и берут, начиная с артиллерийского поручика Льва Толстого, участника Крымской войны тысяча восемьсот пятьдесят шестого года.

— КИР, — позвал он.

— Здесь.

— Нужно провести репетицию допроса. Я буду выдавать себя за лётчика-истребителя, младшего лейтенанта Николая Ивановича Свята, который частично потерял память. Ты — советский особист, контрразведчик из лета тысяча девятьсот сорок первого года. Скажем, начальник Особого отдела дивизии. Кем они были по званию?

— Большой разброс. Он капитана до подполковника. Но допрос вряд ли будет вести сам начальник. Поручит кому-то из подчинённых.

— Тоже верно. У нас-то особых отделов не было, не сообразил сразу… Хорошо, значит подчинённый. Кто?

— Старшие следователи и следователи Особого отдела НКВД, к примеру, в стрелковых дивизиях имели звания от младшего лейтенанта до капитана.

— Вот, будешь капитаном. Этим самым старшим следователем. Твоя задача — проверить меня и убедиться, что я тот, за кого себя выдаю. Но не только. Что я не шпион, что меня не перевербовали немцы. Сможешь?

— Не уверен, что получится адекватно. У меня мало информации по методам допроса, которые применяли в НКВД.

— Постарайся сделать максимально адекватно. Начали.

— Имя, фамилия? — обычно бодрый и приятный голос КИРа стал тусклым и равнодушным.

— Николай, — ответил Максим. Николай Свят. Иванович, — добавил он.

— Я не спрашивал отчества. Год рождения?

— Одна тысяча девятьсот двадцатый.

— Место рождения?

— Не помню.

— Не помните, где родились?

— Так точно, товарищ капитан, не помню. Я вообще мало что помню о себе…

Инсценировка допроса продолжалась чуть меньше пятнадцати минут. Выяснилось, что шансы быть расстрелянным своими же у Максима велики.

— Слишком много провалов в памяти, и они весьма удобные, если можно так выразиться. Удобные для того, кто хочет выдать себя за другого, — пояснил КИР.

— Ну да, — согласился Максим. — Тут помню, тут не помню. Прямо как в старом советском фильме «Джентльмены удачи».

— Именно. Только мы не в кино. Сейчас, в самом начале войны, немцы засылают в тыл советских войск диверсионно-разведывательные группы пачками. И все они выдают себя за красноармейцев. Хаос, паника, Красная армия отступает… И тут ты такой объявляешься, в форме и с документами. Живой, здоровый, только память местами потерял. Вся информация, которой я обладаю, говорит о том, что вряд ли тебя отправят на медицинское освидетельствование. Скорее всего, поставят к стенке. Особенно после того, как твои сослуживцы тебя не опознают со стопроцентной гарантией.

— Почему не опознают? Похож ведь! Один в один практически. К тому же эти дни я внимательно наблюдал за Николаем. Словечки его запоминал любимые, вот это вот «ясно-понятно», как он нижнюю губу трёт в задумчивости. Даже походку. О чуть косолапит, вот так… — Максим показал.

— Да, это поможет, — сказал КИР. — Но ты забыл про обертона. Голос. Ваши голоса тоже похожи, баритоны, но всё же немного разные. Тот, кто очень хорошо знал настоящего Николая, может заметить эту разницу.

— Чёрт, ты прав. Про обертона я как-то не подумал.

— Там кроме обертонов хватает несовпадений. Ты заметил, к примеру, что у Николая было мягкое «г», фрикативное? Так говорят на Украине, на Дону, вообще на юге России. А ты выговариваешь «г» твёрдо, как настоящий москвич.

— Потому что я и есть москвич, — сказал Максим.

— Вот. А Николай наш с Украины. Хоть и русский. Мы, кстати, если не забыл, тоже сейчас на Украине находимся. Скажіть, будь ласка, котра година?

— Что? — растерялся Максим.

— Я спросил, который час. По-украински. Николай наверняка бы понял и ответил.

— Н-да. Об этом я тоже как-то не подумал. А вот о чём подумал сейчас — это о бане.

— О бане? — не понял КИР. — Ты же вчера мылся.

— Я имею в виду, что мы с покойным младшим лейтенантом хоть внешне и похожи, но тот, кто видел Николай Свята в бане, заметит разницу.

— Мускулатура, — догадался КИР. — Ты заметно лучше развит. Это сразу видно. Он наверняка ходил со своими сослуживцами в баню.

— Или на пляж.

— Или у него была любовница. Возможно, не одна. Они тоже разницу заметят.

— Любовницы — это серьёзно, — вздохнул Максим. — Женский взгляд такие вещи подмечает мгновенно. Что ж, значит, первоначальный план был правильным. Остаёмся здесь и начинаем партизанить. Бить немцев тылу. А там посмотрим. Но легенду, что я Николай Свят, лётчик, сбитый в этих краях и частично потерявший память, я всё же возьму на вооружение. Здесь она для своих вполне подойдёт.

— Возражать не стану, — сказал КИР.

— Давно хотел спросить. Откуда у тебя такая любовь к старому советскому кино?

— Интересный вопрос. Особенно от искусственного разума.

— Причём здесь искусственный разум? Я видел все фильмы всех времён и народов, которые только имеются в цифровом доступе. Включая фильмы, сгенерированные искусственным разумом. И помню их все от первого кадра до последнего. В отличие от тебя.

— Но я умею любить, в том числе и фильмы, а ты — нет.

— Иногда мне кажется, что я тоже умею. Во всяком случае, некоторые фильмы мне нравится пересматривать.

— Например?