— А доставили для нашего, — сказал Максим. — И это хорошо. Зачтётся. Если будете вести себя правильно.

— Мы постараемся, герр офицер, — заверил Курт. — Правда, Вилли?

— Правда. Скажите, что делать, и мы тотчас исполним.

— Молодцы, — похвалил Максим. — За что люблю немцев, так это за исполнительность и дисциплину. Для начала ты, Курт, утопи мотоцикл в пруду. Загони его туда, чтобы видно не было с берега. Потом берите продукты и пошли.

Возвращение продовольственной команды было встречено с искренней и живой радостью. Уставшие, осунувшиеся и небритые лица озарили улыбки. Потускневшие глаза засветились. Послышались шутки и смех.

Гуляш, эрзац-кофе и половину буханок хлеба смели тут же. Сгущёнку и мясные консервы отложили про запас. Сигареты раздали всем поровну.

— Немцев бы допросить, — сказал Латышев, закуривая после еды. — Жаль, с языком у меня плоховато. Хальт, шнель, хенде хох, цурюк– вот и весь мой немецкий. Ещё йа и найн[182], — добавил он, подумав.

— У меня нормально с немецким, — сообщил Максим.

— Здорово, — обрадовался лейтенант. — Так давай, узнай из какой они части, где их расположение, кто командир, вообще, всё, что знают. А потом расстреляем их на хрен.

— Как это — расстреляем? Они же пленные.

— И что? Как они наших расстреливают, так и мы их. Ты же партизанил, сам говоришь, должен понимать. Зачем они нужны? Мы их в живых оставим, а они к своим выйдут и потом в нас же стрелять будут. А если с собой тащить… Как? У нас и так двое тяжёлых, которых тащить надо. Этим ещё охрану выделять? Не, на хер. Пуля в голову, ветками закидали и ушли. Мёртвые не кусаются.

— А говоришь, художественную литературу не любишь.

— В смысле?

— Это цитата из «Остров сокровищ» Стивенсона, там эту фразу произносит Израэль Хэндс, пират.

— Как ты только всё помнишь, это ж с ума сойти просто… Не читал я твой «Остров сокровищ», самому только что на язык пришло. Стоящая книга?

— Отличная. Почитай, не пожалеешь. А пленных убивать не будем.

— Я здесь командир, не забывай. Как скажу, так и будет.

— Конечно, ты, никто и не спорит. Но это мои пленные, я их взял и привёл. Найдёнов и Гринько помогли. Егор, послушай меня. Это не эсэсовцы, обычный вермахт, пацаны, вчера ещё в школу ходили. Не надо, не будем брать грех на душу.

— Добрый ты, — зло произнёс Латышев.

— Ага, — сказал Максим. — Такой добрый, что только за сегодня семерых убил. Четверых в воздухе, троих на земле. А рассказать, сколько всего с начала войны угрохал, так ты завидовать начнёшь, пожалуй.

— Ладно, — сказал Латышев. — Доживём до ночи — посмотрим.

Затем в две затяжки докурил трофейную сигарету, затушил о пень и сказал:

— Всё-таки полное дерьмо эти немецкие сигареты. Как они их курят — не понимаю.

День угасал. Солнце завалилось за деревья, и его лучи с трудом пробивались сквозь них. Тени удлинились. Задул холодный северо-западный ветер, нагоняя облака и донося до людей отдалённый звук канонады. Где-то шёл бой.

— Твои бойцы как, в темноте видеть умеют? — спросил у Латышева Максим.

— С чего бы? — удивился тот. — Мы же не совы, обычные люди.

— Вы — разведчики. Разве вас не учили?

— Я обычное пехотное училище закончил, — пожал плечами Левашов. — Ванька-взводный. В разведку уже на войне попал.

— Ясно. Тогда я, с твоего позволения, небольшую лекцию людям прочту, пока совсем не стемнело. Тебе тоже послушать будет невредно.

Собрали бойцов вместе.

— Товарищи красноармейцы, — негромко, но так, чтобы было слышно всем, начал Максим. — Нам предстоит ночной марш-бросок. Цель — выйти в расположение дивизии. В каком направлении двигаться, мы знаем. С нами двое тяжелораненых, понесём их на носилках, будем меняться. Почему ночью? Потому что ночью немцы спят, они любят порядок. А нам, русским, по хрену — что ночь, что день, лишь бы жить не лень.

Бойцы засмеялись, оценив поговорку, которую Максим только что на ходу придумал.

— Вот и будем жить, — продолжил Максим. — Однако ночь обещает быть тёмной. Поэтому несколько советов, чтобы лучше видеть в темноте. Первое — хорошо поесть и выспаться, это мы выполнили, спасибо немцам.

Бойцы опять засмеялись.

— Второе. Перед выходом всем пять минут глубоко подышать. Вот так, — он показал. — Живот-грудь — вдох, грудь-живот — выдох. Это необходимо, чтобы насытить кровь и весь организм кислородом. Наши глаза будут лучше видеть, а уши слышать. Третье — умыться холодной водой, ручей знаете где. Наконец, четвёртое. В темноте прямо перед собой не таращиться, смотреть краем глаза, боковым зрением, как бы невзначай. Тогда разглядишь всё, что надо. Не так как днём, но разглядишь. Никаких фонариков, костров, факелов, спичек, зажигалок. Хотите курить — курите сейчас. Когда стемнеет, курить не дам — никотин на ночное зрение плохо влияет, а глаза к темноте должны привыкнуть. Всё ясно?

Раздались голоса:

— Так точно.

— Ясно, товарищ младший лейтенант.

— Разрешите вопрос? — поднял руку сержант Найдёнов.

— Разрешаю.

— Зачем холодной водой умываться? Про боковое зрение я с детства знаю, а вот про воду не слыхал раньше.

— Если коротко — для бодрости, чтобы спать не хотелось. Ещё вопросы?

Больше вопросов не было.

Ближе к ночи пошёл дождь. Мелкий, холодный, затяжной. Небо заволокло сплошной облачной пеленой, и стало темно — хоть глаз выколи. В лесу ночью всегда темно, но, когда не видно звёзд и луны — особенно.

Костров не разжигали. Только ушли с поляны, расположившись под деревьями, чья осенняя дырявая листва давала хоть какую-то защиту. Ждали команды.

Связанные немцы сидели под охраной маленького солдата по фамилии Прокопчик и терпеливо ждали своей судьбы. За пять минут до выхода к ним подошёл Максим.

— Жить хотите? — спросил.

— Да, герр офицер, — Вилли сделал попытку подняться. — Очень хотим.

— Сиди, — Максим вытащил нож.

Немцы вздрогнули, побледнели.

Максим перерезал пленным верёвки на руках и ногах:

— Теперь раздевайтесь. До трусов. И разувайтесь тоже.

Оба солдата торопливо разделись и теперь стояли перед Максимом, обхватив себя руками.

Да, ребятки, подумал Максим, сентябрь это вам не август. Дождик уже холодный. Ничего, насмерть не замёрзнете, до зимы ещё далеко.

— Рядовой Прокопчик, — приказал он. — Заберите их одежду и сапоги.

— Куда забрать, товарищ лейтенант?

— На голову себе! Что за вопросы, боец? Пусть красноармейцы по вещмешкам рассуют. Главное, здесь не оставлять. Выполняйте.

— Есть! — маленький Прокопчик взял одежду и сапоги (Максим с удовлетворением заметил, что глаза солдата уже адаптировались к темноте) и ушёл.

— Теперь вы, — снова перешёл на немецкий Максим. — Будете сидеть здесь до утра. Утром, какрассветёт, можете попробовать выйти к своим. Без одежды и сапог это затруднительно, понимаю, но кому сейчас легко? Да, чтоб не было так грустно сидеть всю ночь раздетыми под холодным дождём, разрешаю разжечь костёр. Но не сразу, а когда мы уйдём. Вот, держите, — он вложил в руку Вилли коробок спичек.

— Благодарим, герр офицер, — Вилли натурально поклонился Максиму. — Не забудем вашу доброту.

— Надеюсь, что не забудете. И вот ещё что… — он помедлил. — Запомните сами и передайте другим, если смелости хватит. Германия проиграет эту войну. Москву вам не взять, а мы возьмём Берлин второго мая сорок пятого года, после чего Германия подпишет полную и безоговорочную капитуляцию. Гитлер, Гиммлер, Геббельс и Геринг покончат жизнь самоубийством. Других повесят. Вспомните мои слова, если доживёте. А если не доживёте, тоже вспомните. Перед смертью.

Он развернулся и ушёл.

Через три минуты, ровно в двадцать два часа тридцать минут, проверив, чтобы ничего при движении не звякало и не гремело, красноармейцы покинули поляну и гуськом двинулись на запад. Впереди, выбирая тропинки, шёл Максим. В темноте он видел лучше всех.