Катер поравнялся с ними и по дуге направился в сторону субмарины, оставляя за собой пенный след от двух винтов.

Ударила автоматная очередь.

Снова тявкнуло противотанковое ружьё.

«PILAR» прочёл название катера Максим, выписанное большими белыми буквами на чёрной корме.

Да не может быть. Это Хемингуэй, что ли⁈

Субмарина выпустила ещё две торпеды. На этот раз по катеру.

Пистолет-пулемёт Томпсона разразился длинной очередью.

Лодка, вспомнил Максим. «Пилар» считалась моторной лодкой. Папа Хэм ловил на ней рыбу и действительно одно время охотился за немецкими субмаринами. Но, кажется, безрезультатно.

«В той реальности безрезультатно, — сказал он себе. — Но мы-то знаем, что это уже другая реальность».

«Пилар», резко сманеврировав, ушла от торпед и снова взяла курс на немцев.

Нет, он точно псих, подумал Максим.

Из рубки субмарины выскочили трое немецких моряков и бросились к носовому орудию.

— Право руля! — скомандовал капитан. — Зюйд-зюйд-вест[323]!

— Ой, — сказала Людмила и ухватилась левой рукой за живот. — Ой-ё-ёй. Мамочки, кажется я рожаю…

— Капитан! — крикнул Максим. — Мне нужна ваша каюта и наш доктор! Жена рожает!

— Разрешаю! — откликнулся Винченцо Гамбино. — Ну вы, ребятки, нашли время!

Максим увёл Людмилу с палубы, помог добраться до каюты капитана, уложил, крикнув по дороге судового врача.

Лоренцо Мальдини, словоохотливый, как многие итальянцы, сорокавосьмилетний сицилиец из Палермо, любитель хорошо выпить и не менее хорошо закусить, но в то же время врач от Бога (Максим был свидетелем, как на шестой день плавания он блистательно прооперировал вахтенного помощника капитана, у которого случился приступ аппендицита) примчался через две минуты со своим докторским чемоданчиком.

Вслед за ним кок Энрико Трапаттони и матрос Чезаре Сальвадоре, тот самый, которого недавно спас Максим, тащили кастрюлю с горячей водой.

— А я говорил, что мы будем рожать в море, — бодро заявил с порога Лоренцо Мальдини. — Ничего, всё будет прекрасно, нет ни малейшего повода для беспокойства, — продолжил он, засучив рукава и умывая руки с мылом. — Макс, вы мне здесь не нужны. Марш на палубу, там кажется у нас какие-то проблемы, помогите капитану их решить, если сможете. А здесь я и сам справлюсь.

Снаружи рявкнула 88-миллиметровая пушка субмарины. Раз и ещё раз.

— А-ааа! — закричала Людмила.

— Марш отсюда! — приказал врач.

— Там двойня, — сказал Максим. — Учтите, Лоренцо.

— Откуда вам это известно?

— Известно. Действуйте, надеюсь на вас.

Он развернулся и кинулся наверх. Врач был прав, — от его помощи наверху сейчас зависело больше, чем от пустых переживаний внизу. Его Людмила — молодая здоровая женщина, ей, как и всякой женщине, самой природой предназначено рожать, справится.

Максим выскочил на палубу, мгновенно оценивая обстановку.

Носовое орудие субмарины успело влепить в борт и корму «Пилар» два снаряда, и теперь лодка Хемингуэя потеряла ход и опасно кренилась набок примерно в одном кабельтове от субмарины.

Немецкие моряки разворачивали орудие, чтобы добить наглеца.

Пистолет-пулемёт Томпсона и противотанковое ружьё — «страшное» оружие «Пилар» молчали.

«Морская звезда» держалась от субмарины и лодки Хэма на расстоянии примерно трёх кабельтовых, стараясь не попасть под удар торпедных аппаратов и пушки.

— Капитан! — Максим вошёл в рубку. — Винтовка есть? Я знаю, что есть. Надо кончать с этим делом.

— А попадёшь на таком расстоянии?

Максим посмотрел ещё раз. Метров пятьсот. Многовато, но попробовать можно.

— Постараюсь. Я хорошо стреляю.

— Держи, — Винченцо Гамбино протянул ему незнакомую винтовку с оптическим прицелом. — Это Carcano, шестизарядная. Целиться нужно под обрез.

Приказал принести, а стрелять не решился, догадался Максим. Взял винтовку, передёрнул затвор, посылая патрон в ствол.

— КИР, — позвал мысленно. — Достану я цель из винтовки Carcano на пятистах метрах?

— Хороший вопрос, — отозвался КИР. — Ли Харви Освальд из такой винтовки убил американского президента Джона Кеннеди. Правда, он стрелял с восьмидесяти метров. Но и ты — не Освальд, а гораздо лучше. Опять же, прицельная дальность у Carcano, как у меня в памяти записано, две тысячи метров. Так-то в руках я её не держал. Во-первых, у меня нет рук, а во-вторых…

— Понял, спасибо.

— Всегда пожалуйста.

— Капитан, — попросил Максим. — Можно малый ход?

— Можно, если недолго.

— Я быстро.

Гамбино кивнул и передвинул рукоять машинного телеграфа на «малый ход».

Тем временем усилился ветер, а вместе с ним и волнение. Пушка субмарины снова выплюнула снаряд.

На этот раз мимо, — «Пилар» очень удачно качнуло на волне.

Максим поймал в перекрестие прицела орудие субмарины и трёх моряков-артиллеристов возле него. Двух наводчиков и одного заряжающего. Выбрал заряжающего, — тот как раз тащил новый снаряд из специального пенала, расположенного на палубе.

Вдох-выдох.

Задержал дыхание.

Удар сердца.

Указательный палец выбрал свободный ход спускового крючка.

Выстрел!

Удар сердца.

Моряк выронил снаряд и повалился на палубу.

Максим передёрнул затвор, прицелился и снова выстрелил.

Вторая пуля прошла мимо.

А вот третья нашла цель, и один из наводчиков упал.

Третий затравлено оглянулся, подбежал к одному товарищу, потом к другому, проверяя, живы ли они. Подхватил первого наводчика под мышки, потащил к рубке.

Ещё четверо моряков выскочили на палубу, кинулись на помощь товарищу.

Со стороны «Пилар» раздался винтовочный выстрел, и один из новоприбывших, схватился заплечо и присел.

— Молодец, Папа[324], — прошептал Максим, приникая к прицелу. — Бей фашистских гадов.

— Ааааа! — раздался снизу крик Людмилы. — Аааа!

Господи, взмолился Максим, сделай так, чтобы роды прошли успешно. Очень тебя прошу. Я буду хорошим, правда.

И тут же тонкий младенческий писк, который на палубе расслышал только Максим с его феноменальным слухом, засвидетельствовал рождение нового человека.

Слава тебе, Господи, подумал Максим. Спасибо. Теперь помоги второму. И жене моей.

Он нажал на спусковой крючок всё так же, между двумя ударами сердца, и ещё один немецкий моряк рухнул на палубу субмарины, будто споткнувшись на ходу.

Следует отдать должное врагу, он не растерялся и не бросил своих. К тому же переменчивый ветер решил помочь немцам, и усилившееся волнение сбило прицел Максиму и Хемингуэю (позже выяснилось, что стрелял из винтовки «Спрингфилд» образца 1903 года именно он).

Немцы поспешно затащили внутрь убитых и раненых, и подлодка начала срочное погружение.

И в этот момент раздался новый крик Людмилы.

Максим сунул в руки капитану винтовку и побежал вниз.

Коротко прогрохотал по трапу, на мгновение замер возле каюты, затем решительно распахнул дверь.

Как раз вовремя, чтобы увидеть эпическую картину: слегка растерянный кок Энрико Трапаттони держит на руках завёрнутого в простыню младенца, а врач Лоренцо Мальдини достаёт откуда надо ещё одного.

Секунда, другая, и новорожденный, сделав самостоятельно первый вдох, возмущённо пищит, как бы негодуя на то, что ему пришлось сменить комфортное бытие в животе у мамы на вот это вот всё.

— Поздравляю, — сказал Мальдини, оглянувшись на Максима. — У вас мальчик и девочка. Оба здоровы. И мама тоже. Нет, но откуда вы знали о двойне, а?

— Интуиция, — сказал Максим и взял у кока сына. Маленький человек смешно сморщил носик, причмокнул и открыл глаза. Были они серо-голубого оттенка и смотрели на окружающий мир, как показалось Максиму, с явным интересом.

— Ну что, — спросил Максим по-русски. — Как тебе здесь?