— Какао «Эйнем» - лучший напиток по утрам, без всякой примеси и повышенную питательность имеет. По отдельному заказу можно изготовить шоколад лечебный с миндалем, с цитварным семенем или исландским мхом, который весьма эффективен против простуды.

Конечно, я купила коробку какао, а к ней прилагалась открытка с изображением морских анемонов. Всего в наборе 12 открыток, хочется собрать все. Прекрасный маркетинговый ход. Есть еще серия «Мореплавание».

— Какао-бобы, орехи и тростниковый сахар доставляются нам из Америки и Африканских плантаций.

— Сколько же человек в вашей фирме? Наверно, сладостями расплачиваетесь? - пошутила я.

Приказчик понял вопрос по - своему, смоляные брови нахмурил. Я даже представила его мысли.

"А вы, барышня, с какой целью интересуетесь? Вы часом не лидерша профсоюза будете?"

Отвечал строго.

— Рабочие наши трудятся в светлых, просторных цехах и имеют самую высокую зарплату среди прочих кондитеров – 20 рублей в месяц, а при большом усердии и премию в два рубля.

— Это прекрасно! Подайте мне, пожалуйста, еще пару тянучек и примите заказ на шоколад с миндалем.

Пока меня обслуживали, успела рекламные брошюры прочесть.

Какао имѢется нѢсколько родовъ. Из них лучшiй Каракскiй, изъ провинцiи Никорагуакской.

Этот сорт в сравнении с другими тяжелее, влажнее и толще.

Завтра еду за реку навещать Даньку в сапожной мастерской. По пути загляну в Зарубинские лабазы, может, хозяин уже вернулся... Соскучилась. Хочется позвать в дом, может, дал бы дельный совет по ремонту.

Опять нервно бьется моя третьяковская жилка - приятное с полезным совместить.

Желательно к общей выгоде!

К середине мая большая часть отделочных работ в доме была завершена, кухня обустроена по моему желанию и вкусу, кладовая заполнена припасом. Жить бы да радоваться! Во дворе бодро травка пошла – первыми полезли крапива и гусиная лапка, зацвели яблоньки вдоль забора.

Я распорядилась установить качели рядом с обновленной беседкой. Работники привезли высокие сосновые столбики, приладили на цепях скамью с резной спинкой. Красота и запах живой, смолистый. А вот дрова для печи большей частью покупались березовые. Много тепла дают, почти как самые дорогие – дубовые.

Эту древесную арифметику мне Архип неспешно растолковал. Мол, испокон веков на Руси избы строили из хвойных пород, потому как дольше не портятся срубы, а на баньку хороша липа или осина, к влаге устойчивые. Мне нравилось слушать рассказы старого солдата, я кое-что даже пыталась записывать, но скоро кончились чистые листы в моем блокноте, иссякла ручка, - пришлось запастись местной бумагой, чернильницей и стальным пером.

Пробовала я увлечься чтением, накупила книг великих авторов с оригинальными иллюстрациями. Не пошло дело, страшно раздражала буква «еръ» после каждого согласного в конце слова, мешала наслаждаться даже любимыми стихами Тютчева. Это сколько же бумаги тратится на написание одного символа!

Желая угодить и втереться в дружбу, Самарский однажды привел ко мне старого букиниста с первым изданием «Руслана и Людмилы». За чуть потрепанную книжицу 1820 года просили баснословные деньжищи – тридцать рублей! Я подумала и купила. И «Евгения Онегина» 1833 г. за двадцать восемь рублей тоже купила.

Наверно, в нашем времени эти книги стоят немало. Вдруг получится вернуться назад и показать знатокам - коллекционерам… Эх, не догадался дедушка Егор сделать коммерцию на старинных изданиях! На самоварах и шкатулках застрял.

После апрельской суеты с ремонтом и многочисленных трат я вернулась к мыслям о собственном небольшом производстве или магазинчике. Особенно заманчивой казалась идея открыть ателье с продажей готовой одежды для простых обывателей. А что? Создам рабочие места для женщин-мещанок, подтянутся модельеры – самородки, начнем выпускать каталог и модный журнал, проводить показы. Слава до Парижа дойдет!

Какие только проекты не придут в голову, когда после сытного обеда качаешься в майском саду под цветущими яблонями. Конечно, до Зарубинских масштабов мне далеко. А вообще, боязно за Илью Гордеевича, выдержит ли российский фарфор конкуренцию с иностранными фирмами… Вроде бы не моя забота, а желаю всяческих благ шустрому бизнесмену.

Когда заезжала в лабазы Зарубина, приказчик мне посылочку передал.

— Сказано вручить Алене Дмитриевне в собственные руки-с! Также хозяин просил передать, что задерживается по торговым делам.

— Спасибо, братец! Вот тебе денежка за хлопоты.

— Доброго здоровьица вам, сударыня! И легкой дорожки (с улыбочкой и поклоном)

А в хрустящем бумажном пакете, перевязанном крест накрест голубой лентой оказались три изящные коробочки с разноцветным мылом и парфюмерный набор – крем и духи с надписью по-французски. Придется просить Перекатова, чтобы перевел. А вообще прилично ли делать такие подарки малознакомой даме? Я еще понимаю – конфеты там и чаек, хоть бабушке, хоть ребенку, но мыло… не моветон ли? А-а, все равно... Одна упаковка – произведение искусства, можно сразу в музей.

А с чего это Илья свет Гордеевич решил, что я буду его искать? Приказчиков о нем спрашивать стану? А если бы я не пришла, коробочка по другому адресату отправилась, к более пылкой зазнобе?

Вот каков Зарубин! Я размечталась, запрокинула голову к небу и потеряла соломенную шляпку, а с качели неохота слезать.

Слышу вдалеке крики и ругань. Никифор Демьяныч опять кого-то гонит от ворот. Оказывается, мешочник пришел. Предлагает слугам выбрать поношенные, но крепкие сюртуки «с барского плеча», женские кофты, платки и бусы.

— Еще имеются особливые карточки заграничные на любой вкус! Не угодно ли посмотреть тайную женскую натуру?

Никифор Демьяныч только одним глазком глянул на картиночки - аж побагровел.

— Фу, пакость какая! Поди прочь, болван! Сказано, ничего не нужно. Еще клопов со своего барахла напускаешь.

И таких коммивояжеров-искусителей бродит по Москве великое множество. Недавно Ольга Карповна жаловалась на своего жениха.

— Принялся читать мне душевную историю господина Карамзина про Наталью, боярскую дочь. До того умилительно, что я чуть не заснула, и вдруг вижу – выпал на ковер листочек. Макар Лукьяныя поднять хотел, да я упредила. Конфуз вышел!

— И что же там было предосудительного? – кусая губы, чтобы сохранить серьезный вид, спросила я.

Ольга Карповна тяжко вздохнула и сделала большие глаза.

— Барышня-балерина изображена в коротенькой совсем юбочке. Наклонилась к софе, подняла ножку в трико, груди вывалила, впрочем, были бы груди… Но каков срам! И хватает притворства после таких картинок мне душевные книги читать! Уж пусть Акулина Гавриловна негодует, я в тот же час Бабушкина прогнала.

— Ну и напрасно, - выпалила я.

— Как вы можете говорить? – вспыхнула Ляпунова. – Вы, конечно, женщина смелых нравов, но всякому баловству есть предел.

— Ольга Карповна, дорогая! Это же была тактическая уловка. Вы только представьте, что Макар Лукьяныч любыми средствами желает подвинуть вас на стезю честного брака. Может, он добродетель вашу проверял? Смеяться станете или смутитесь, глядя на фривольные картинки. Два месяца молодой миловидный кавалер в шелковом галстучке к вам таскается, а вы его даже до ручки не допускаете. А я по глазам вижу, что желает припасть… И не только к ручке. Ибо что сказано в Священном писании? – «Плодитесь и размножайтесь».

Тут пышная грудь Ляпуновой начала бурно вздыматься, что свидетельствовало о крайнем волнении. Обычно сонные глазки заблестели азартно, а губки сперва надулись капризно, а потом обиженно прошептали: