Если взрывы немецких бомб и снарядов болезненно били по ушам и нервам, то зрелище встающей на дыбы донской земли среди окопов фашистов радовало глаз, а взрывы казались грозной музыкой.

Немецкие зенитки и полтора десятка «мессеров», прилетевших со стороны Таганрога, попытались оказать сопротивление, но без особого успеха.

Зениток было явно мало, к тому же их быстро подавили бомбами и артиллерией. Что касается «мессеров», то они привыкли храбро воевать, имея явное преимущество. Которого здесь у них не было, — «яки» и «лагги» превосходили числом и быстро отогнали вражеские истребители, сбив четыре из них.

Максим, наблюдая за воздушным боем, поймал себя на том, что многое бы отдал, чтобы оказаться сейчас в кабине ЛаГГ-3, закладывать «горки», «бочки» и «мёртвые петли», ловить в прицел кабину, хвост или плоскости ненавистного «худого», жать на гашетку и ощущать, как поднимается в груди горячая радость после того, как сбитый враг штопором устремляется к земле.

— Что, — с улыбкой заметил, стоящий рядом Ян Кос. — В небо хочется? К нашим?

— Так заметно? — спросил Максим.

— Ага, — ответил поляк. — У тебя даже кулак сжался, как на ручке управления.

Максим только вздохнул.

Наши потеряли при этой атаке два Пе-2 и один ЛаГГ-3. Экипаж «пешки» спасся, покинув горящий самолёт на парашютах, а вот пилот истребителя погиб вместе с самолётом.

Тем не менее, атака удалась, и самолёты развернулись на родные аэродромы только после того, как вывалили на головы врага все бомбы.

Тут же вслед за этим ударили осколочно-фугасными зарядами 122-х миллиметровые гаубицы М-30, добивая всё то, что не добили бомбардировщики.

Ровно час и пятнадцать минут длился бешеный не утихающий ни на секунду артналёт на немецкие позиции, и сразу вслед за ним в атаку пошли танки и пехота.

Советский удар один в один повторил удар немцев, который они нанесли перед этим.

Только вот наши бомбёры и артиллеристы были точнее, и у немцев не оказалось фаустпатронов, чтобы сжечь наши «тридцатьчетвёрки» с улучшенной бронёй на близкой дистанции.

А на дальней немецкие бронебойные снаряды относительно новых противотанковых 50-ти миллиметровых пушек Pak 38 и старых 37-ми миллиметровых Раk. 35/36 вязли в композитной броне и останавливали танки только тогда, когда удавалось сбить гусеницу или влепить снаряд в случайно подставленный борт.

Впрочем, несколько ещё не модернизированных «тридцатьчетвёрок», были подбиты и теперь горели и чадили посреди степи.

Но это не остановило советскую атаку.

Пехота не шла вслед за танками, как это делали немцы, она ехала на броне и соскакивала с неё, когда машина добиралась до вражеских окопов.

Вот тут-то и начиналось настоящее веселье.

Танки давили гусеницами орудия вместе с расчётами, поливали всё вокруг пулемётным огнём. А наши пехотинцы забрасывали окопы гранатами, переходили в рукопашную и били немцев всем, чем только можно, включая хорошо наточенные сапёрные лопатки.

В какой-то момент враг не выдержал и побежал.

Сначала с первой линии обороны, а затем и со второй.

А кто не побежал, тот был убит на месте, потому что вошедшие в раж красноармейцы пленных не брали.

Это была та самая благородная ярость, про которую пелось в песне «Священная война» — главной песне советского народа этого времени, поднимавшей его на смертный бой.

В этой ярости сплавилось воедино всё — и горечь страшных поражений первых месяцев войны, и вновь обретённая надежда на победу, и ненасытное чувство мести, и неизбывная бесшабашная русская удаль, когда на миру и смерть красна, лишь бы унести с собой в могилу хотя бы одну фашистскую сволочь.

Против этой ярости оказалась бессильна вся мощь оружия вермахта вкупе с хвалёной немецкой дисциплиной и организованностью.

Паника — самое страшное, что может случиться на войне — охватила победителей Европы.

Животный неуправляемый страх перед дикой, не знающей пощады и жаждущей крови азиатской ордой, охватил арийские сердца.

Ещё вчера они считали, что нужно сделать одно мощное усилие, и эти варвары-русские, плохо вооружённые и малообразованные, побегут или сдадутся в плен, как сдавались десятками тысяч всего год назад в лесах и полях под Белостоком, Минском и Киевом. Под Уманью и Вязьмой. В Прибалтике и Крыму.

Но сегодня всё изменилось.

Потом этот, хорошо подготовленный и державшийся в глубокой тайне встречный удар назовут Ростовской наступательной операцией.

В ходе непрерывных недельных боёв вермахт потеряет более трёхсот пятидесяти тысяч человек убитыми и ранеными, сотни танков, бронетранспортёров, автомашин, самолётов и артиллерийских орудий.

Вся 17-я немецкая армия и часть 1-й танковой (всего восемнадцать дивизий) попадут в так называемый Таганрогский котёл, будут прижаты к морю, частично уничтожены и пленены.

Включая командующего 17-й армией генерал-полковника Рихарда Руоффа, его начальника штаба генерал-майора Фридриха Зикста и командующего 1-й танковой армией генерал-полковника Эвальда фон Клейста. А также других командующих корпусами и дивизиями.

Попытка эвакуации морем провалится.

Попытка эвакуации Руоффа, Клейста, Зикста и нескольких других немецких генералов по воздуху тоже провалится.

Равно как и попытка танкового прорыва к окружённым дивизиям.

Собственно, в какой-то мере повторится история, происшедшая с 6-й немецкой армией Паулюса в прежней реальности Максима.

Только поражение немцев на этот раз было более масштабным, кровавым и неожиданным.

Плюс ко всему случилось оно практически сразу же после фактического поражения немцев под Воронежем, что добавило пессимизма верховному немецкому командованию и напрочь лишило большую часть солдат вермахта прежнего высокого боевого духа.

Не говоря уже о том, что планы Гитлера прорваться к кавказской нефти провалились полностью и окончательно.

Красная Армия, развивая успех, на плечах стремительно отступающего противника освободила Таганрог, Харьков и Донбасс уже ко второй половине июля тысяча девятьсот сорок второго года.

На год и два месяца раньше, чем об этом помнили Максим и КИР.

Сталинград и Курск слились в этой реальности в одну грандиозную битву. Битву, которая, если не сломала полностью, то здорово надломила не знавшую до этого поражений немецкую военную машину. Хотя сама машина об этом пока не догадывалась.

Ни Максим, ни его ребята в этом грандиозном наступлении уже не участвовали. Хватило и того, что они помогли отразить первый удар немцев на участке 248 стрелкового полка 31-й стрелковой дивизии.

А вот сама дивизия под командованием генерала-майора Озимина Михаила Ивановича из обороны сразу перешла в наступление, и Максим так и не узнал о дальнейшей судьбе арестованного им подполковника Бахрушева, нового комполка капитана Долженкова и тех девятерых гранатомётчиков из второго батальона, чьё мужество, стойкость и умение обращаться с новым для них оружием помогли остановить немцев.

— Таким образом, товарищ Сталин, как я и подозревал, выявлено халатное отношение некоторых наших командиров к освоению нового оружия личным составом вверенных им подразделений. В то же время, как я уже не подозревал, а точно знал, ручные противотанковые гранатомёты РПГ-1 оказались великолепным оружием, способным изменить ход боя и сжечь немецкие танки до того, как они прорвут нашу оборону. Особенно в случае нехватки противотанковых орудий.

Они сидели в кабинете Сталина.

Они — это Сталин, Максим, Берия и Михеев — первый зам. начальника недавно созданного Главного управления контрразведки «СМЕРШ» товарища Абакумова. Две недели назад по инициативе Сталина Михееву присвоили звание комиссара государственной безопасности второго ранга, и таким образом он сравнялся со своим начальником, который тоже носил это звание.

И вот теперь, на этом совещании у Сталина, Абакумов отсутствовал.

Максим не играл в жестокие аппаратные игры, присущие СССР этого времени. Не видел смысла. Он полностью поддерживал лично Сталина, своих друзей Михеева и Судоплатова и частично Берия, выдающиеся организационные способности которого были ему хорошо известны.