Город надежды застыл в тревожном ожидании. На площади смеялись дети, у колодца спорили женщины, на стенах несли службу стражники, не подозревая, что тень от их прошлого уже легла на порог. А надежда, как оказалось, была хрупкой, как стекло, и кто-то уже готовился разбить ее вдребезги. Или защитить ценой собственной души.

Пустоши. Бескрайнее, выжженное солнцем море песка, где время текло иначе, замедляясь под тяжестью зноя и безмолвия. Воздух дрожал над дюнами, сливаясь в марево, искажавшее линию горизонта. Здесь не было прошлого или будущего, было только вечное, безжалостное настоящее. Идеальное место для забвения. Идеальное место для того, чтобы стереть грани реальности.

Скела стоял на гребне бархана, его черный, лишенный каких-либо опознавательных знаков комбинезон не потел и не промокал, отталкивая и пыль, и солнечные лучи. За его спиной, замирая в полной тишине, выстроился десантный отряд. Два десятка солдат в идентичной экипировке, безликих, как песчинки. Их шлемы с затемненными визорами были повернуты к нему, ожидая приказа. Они были инструментом. Он — рукой.

Внизу, в ложбине между двумя золотистыми дюнами, приютился лагерь кочевников. Полдюжины потертых шатров из верблюжьей шерсти, несколько вьючных животных у водопоя — скудная картина выживания. Скела получил координаты и приказ: цель скрывается здесь. Ликвидировать всех свидетелей. Данные спутника показывали аномалию. Этого было достаточно.

Он не испытывал ни ненависти, ни жалости. Только холодную, отточенную пустоту, которую он научился называть сосредоточенностью. Его правая рука в черной перчатке сжалась в кулак. Он поднял ее, замер на секунду, а затем резко опустил вниз.

Солдаты, словно тени, сорвались с места, бесшумно скользя по песку. Их движения были отлажены, тактика — проста и смертоносна: охват, сжатие, уничтожение.

Первая тревога в лагере кочевников поднялась слишком поздно. Старик, вышедший из шатра, чтобы проверить животных, замер, увидев призрачные фигуры, вырастающие из марева. Он не успел крикнуть. Тихий свист импульсной винтовки, и его тело беззвучно рухнуло на песок.

Из шатров высыпали люди: мужчины с самодельными копьями и старыми, допотопными ружьями, женщины, пытающиеся увести детей вглубь лагеря. Их крики, полные ужаса и непонимания, пронзили горячий воздух.

Скела не спеша начал спускаться с дюны. Его шаги были размерены и тяжелы. Он вошел в лагерь, как божество разрушения, сошедшее с небес. Первый воин-кочевник, молодой парень с обветренным лицом и горящими глазами, бросился на него с криком, занося кривую саблю. Скела даже не посмотрел на него. Он лишь провел рукой по воздуху.

Пространство перед ним сжалось, а затем выплеснулось волной невидимой силы. Парня отбросило назад, как тряпичную куклу. Он врезался в шатер, который тут же сложился, погребая его под собой. Деревянные шесты хрустнули, как кости.

Второй кочевник выстрелил из ружья. Дробь, смешанная с ржавыми гвоздями, со свистом рассекла воздух, но, не долетев до Скелы пол-ярда, ударилась в невидимый барьер и рассыпалась в мелкую металлическую пыль. Скела повернул голову. Его взгляд под темным визором упал на стрелка. Он протянул руку, пальцы сжались в щепоть.

Воздух вокруг кочевника вдруг раскалился докрасна. Раздался нечеловеческий вопль. Песок под ногами мужчины, его одежда, его плоть — все мгновенно спеклось, превратившись в расплавленную, пузырящуюся массу, которая тут же начала остывать, образуя причудливое, ужасное подобие стеклянной скульптуры. От человека остался лишь черный, обугленный силуэт, запечатанный в прозрачном саркофаге из оплавленного кварца.

Это была его магия. Не огонь, не плазма, а нечто более фундаментальное — прямое манипулирование энергией, перекраивающее материю на атомном уровне. Песок становился стеклом, плоть — пеплом.

Он двигался дальше, методично, неотвратимо. Солдаты его отряда работали чисто, без эмоций. Импульсные разряды щелкали тихо, словно счетчик Гейгера, находящий свою жертву. Лагерь превращался в ад. В воздухе пахло озоном, горелой плотью и песком, сплавленным в стекло.

Скела стал абсолютным центром этого шторма. Он поднял обе руки, и от него во все стороны рванулись волны сокрушительной силы. Шатер за шатром вспыхивали и рассыпались в прах. Повозки с провизией взрывались, разбрасывая обломки. Он был неумолим, как стихия. Он был орудием, и он выполнял свою функцию с пугающей эффективностью.

Его взгляд упал на последний выстоявший шатер. Из-за полы выскочила женщина. Ее лицо было изможденным, испачкано пылью и слезами, но в глазах горел огонь отчаянной решимости. Она была одета в бедные, но яркие одежды кочевников — синий, выцветший на солнце хитон. В своих объятиях она сжимала маленький сверток — ребенка, не старше двух лет.

Женщина металась взглядом, наблюдая, как гибнет ее мир, как кольцо смерти сжимается. Она увидела Скелу. Увидела источник этого ада. И вместо того чтобы бежать, она прижала ребенка к груди и закрыла его своим телом, спиной к надвигающемуся кошмару. Ее плечи напряглись, готовые принять удар, который должен был уничтожить ее, но дать шанс тому, кого она держала.

И время для Скелы остановилось.

Звуки боя — выстрелы, крики, взрывы — ушли в белый шум, потом исчезли полностью. Он смотрел на эту женщину. На ее сгорбленную спину. На ее руки, впившиеся в сверток. На ее волосы цвета воронова крыла, выбившиеся из-под платка.

И этот образ, этот акт абсолютного, самоотверженного самопожертвования, пронзил броню его искусственного спокойствия, как раскаленный нож пронзает лед.

В его сознании что-то дрогнуло. Треснуло.

Боль пронзила виски.

Не свет трех лун, а огни фар, выбегающие из темноты.

Крик. Не чужой, а ее. Лиры.

— Держись!

Стекло. Много стекла. Осколки, сверкающие в отблесках пламени. Они впиваются в кожу. Холодные и острые.

И снова она. Ее бледное лицо с большими глазами. Ее рука тянулась к нему. А потом обрыв. Тишина. Темнота.

Видение длилось меньше секунды, но оно вырвало его из реальности. Его рука, уже начавшая движение, чтобы стереть и женщину, и ребенка в пыль, замерла в дюймах от цели. Он стоял, парализованный, внутри него бушевала буря из обрывков памяти, боли и того странного, забытого чувства, которое когда-то называлось ужасом.

Эта секунда стоила ему полного контроля. Несколько кочевников, укрывавшихся за повозкой, увидели его ступор. Они не стали ждать. Двое из них рванули в проход между двумя дюнами, туда, где солдаты еще не успели замкнуть кольцо. Третий, молодой парень с перекошенным от страха лицом, на мгновение встретился взглядом со Скелой. В глазах юноши читался животный ужас, но и проблеск надежды. Он побежал следом за остальными, но был быстро остановлен ударом кулака одного из солдат Скелы.

Скела видел беглецов. Его система целеуказания автоматически зафиксировала убегающие «единицы». Он мог бы одним движением испепелить их. Поднять песчаную бурю и задушить. Приказать солдатам открыть огонь.

Но он не сделал ничего.

Он просто стоял и смотрел, как тени прошлого растворяются в дрожащем мареве пустошей. Женщина с ребенком все еще была перед ним, живая, дрожащая. Она не понимала, почему по-прежнему дышит.

Голос в его шлеме, холодный и металлический, вывел его из оцепенения.

— Цель не идентифицирована среди уничтоженных. Лагерь очищен. Ожидаем дальнейших указаний, командир.

Скела медленно опустил руку. Боль в висках отступала, оставляя после себя тягучий, неприятный осадок и миллион вопросов. Та женщина в его видении — Лира — что она значила для него? Что это за осколки памяти, которые его разум, казалось, отчаянно пытался вытолкнуть наружу?

Его взгляд упал на женщину с ребенком. Она смотрела на него, и в ее глазах уже не было отчаянной решимости, только пустота и шок. Она была бесполезна. Она была лишь триггером, запустившем эти странные видения в его голове.