Комната поплыла. Система пространственной стабилизации Скелы выдала резкое предупреждение о кратковременной потере ориентации. Он инстинктивно уперся ладонью в холодную стену, чтобы не упасть, чувствуя, как металл прогибается под давлением. Гул в голове превратился в оглушительный рев обрушивающегося водопада данных, которые не желали упорядочиваться. Это было его воспоминание, его, но чужое. Его собственный, личный обрывок. Осколок. Часть этого самого «наследства», о котором говорил старик.

— Расскажи о ней, — прошептал он, и его шепот, сиплый и надтреснутый, был страшнее любого крика. В нем была бездна нужды.

— Зачем? — голос Элиаса дрожал, но теперь в нем слышалась не только боль, но и гнев. — Что тебе от меня нужно на самом деле? Ты зло. Ты пришел сюда, чтобы забрать наши кристаллы, нашу землю, наши жизни. Ты смерть. Зачем тебе сны старика и имена мертвых?

— Я не знаю! — рывком выпрямившись, Скела крикнул это так, что стекло светильника на потолке задрожало, а в ушах Элиаса зазвенело. Это был крик существа, запертого в собственной, безупречной с точки зрения логики, конструкции. Крик души, если она у него была, осознавшей свое заточение. — Я не знаю! Но они приходят. Ее лицо. Ее имя. Оно горит в моей памяти, как ошибка, которую нельзя исправить, которую нельзя стереть! Оно требует… контекста! Говори!

Элиас замер, всматриваясь в неподвижные, безжизненные черты маски. И в его взгляде что-то переменилось. Первобытный страх окончательно уступил место странному, трагическому, почти мистическому пониманию. Он смотрел уже не на машину, а на что-то иное, скрытое внутри этой брони.

— Ты… ты один из них! — прошептал он, и в его голосе звучало презрение — ты похож на Алекса, но ты не он! Ты похож на пустую оболочку, без души, без цели, без любви и привязанности!

— Я — командир Скела, глава отряда наступления. У меня нет души. У меня есть миссия и алгоритмы, — попытался он вернуть себе контроль, отыграть протокол, спрятаться за ними, как за крепостной стеной. Но слова звучали пусто, фальшиво, как грохот камней в жестяной банке. Они больше не имели веса.

— Миссия, — с горькой, уставшей усмешкой повторил Элиас. — А что твоя миссия говорит тебе сейчас? Допрашивать старика о мертвой девушке? Выпытывать у него значение снов? Это входит в твои «алгоритмы»?

— Она говорит, что ты — источник информации. А информация, которая не может быть использована для достижения стратегических целей, подлежит изоляции и уничтожению. Ты — нерелевантные данные.

— Тогда уничтожай. Но ты не получишь от меня ответа. Ты можешь вырвать его клещами, своим техно-колдовством, своим зондированием. Но это будут просто слова, звуки, лишенные смысла. Ты не поймешь. Чтобы понять, что такое сон, нужно уметь спать. Чтобы понять, что такое душа, нужно иметь ее. А у тебя, как ты сам сказал, ее нет.

Скела молчал. Внутренняя буря не утихала, наоборот, она набирала силу, грозя снести все внутренние барьеры. Он видел перед собой два пути, четкие и ясные, как схемы на тактическом планшете. Первый — стандартный, протокольный. Сообщить Смиту о пленнике и о странных воспоминаниях у себя в голове. Получить новую дозу подавителя. Получить сухие, безжизненные данные: «Лира. Женщина. Погибла в результате катаклизма. Эмоциональная связь: сильная. Данные архивированы». Второй путь был темным, неизведанным, полным рисков и абсолютно иррациональным.

И он, к своему ужасу и странному, щемящему восторгу, выбрал второй.

Быстрым, точным движением, не допускающим ошибку, он нажал на скрытую панель на браслетах наручников. Энергетические поля погасли с тихим шипением, и тяжелые браслеты с глухим, окончательным щелчком раскрылись, упав на пол.

Элиас смотрел на свои свободные, исчерченные красными полосами руки, не веря собственным глазам. Он медленно, опасливо потер запястья, ощущая возвращающееся в них жжение.

— Что… что ты делаешь?

— Я… испытываю комплексный системный сбой, — честно, почти исповедально ответил Скела. Ложь была бы бессмысленна. — Логика и протокол диктуют один вариант действий. Но что-то иное… базовая ошибка в моем коде, возможно… диктует другой. Ты сказал «наследство памяти». Я не понимаю этого термина. Я не могу его обработать. Но я чувствую его силу. Он притягивает меня, искажает все мои расчеты.

Скела подошел к терминалу на стене, вызвал журнал дежурного офицера. Его пальцы, способные дробить камень, замелькали по клавиатуре с ювелирной точностью, внося изменения в базу данных. Смит вряд ли думал, что его послушный боевой механизм способен на такое, но Скела учился. Обучаемость была необходима ему для выполнения задач командования, но ученые забыли, что он мог учиться многим вещам. И первое, чему он научился, — взлом системы. Это было просто, так же естественно, как дыхание для простых людей.

Он стер все упоминания о пленном, все записи с камер наблюдения в этом коридоре, заменив основную запись на лаконичное и убедительное: «Цель не обнаружена, помещение пусто. Вероятность ошибки сканирования».

— Ты свободен. — Скела повернулся к нему, его оптические сенсоры были притушены, что делало его менее угрожающим. — Я проведу тебя через вентиляционные шахты технического уровня к внешнему периметру. Дальше ты сам.

— Почему? — Элиас с трудом поднялся на дрожащих, одеревеневших от долгого сидения ногах, все еще потирая запястья. — В чем твой расчет? Что ты получаешь от этого?

— Твои слова — это вирус высочайшего уровня опасности, — холодно констатировал Скела. — Они нарушают целостность моей операционной системы, вносят хаос в базовые логические цепочки. А удалить или каталогизировать их я не могу. Единственный логичный выход с точки зрения сохранения моей функциональности — удалить их источник. Тебя. Твоя физическая ликвидация или передача на анализ привлечет внимание. Твое исчезновение — нет.

В его голосе не было ни угрозы, ни гнева. Была лишь холодная, безжалостная, железная констатация факта, которую не могла оспорить даже его собственная пробуждающаяся совесть.

— Ты отпускаешь меня, потому что не можешь переварить то, что я сказал? — Элиас покачал головой, в его глазах читалось все то же сложное понимание.

— Приблизительно так. Ты аномалия, которую я не в состоянии ассимилировать. Поэтому я ее изолирую, выбрасывая за пределы системы.

Алекс опустился на песок и с наслаждением вытянул гудящие ноги. Идти по пустыне было трудно, силы были на исходе, равно как и провизия. Если в ближайшее время он не найдет воду, то его путешествие окончится.

Семь дней он шел. Семь дней его тень, длинная и неустойчивая, плясала на выжженной, потрескавшейся земле, будто пытаясь удержать его, пока не поздно. Пейзаж медленно, но неумолимо менялся. Обычный для Пустошей хаос из обломков ржавого металла и обломков бетона начал приобретать чуждые, почти архитектурные формы, словно руины, подчиняющиеся не земной, а какой-то иной, безумной геометрии. Вот груда оплавленного черного камня складывалась в подобие арки, испещренной выщербленными, нечитаемыми письменами, которые болели в глазах, если на них смотреть слишком долго. Вот земля уходила вниз, образуя идеально круглую впадину, на дне которой поблескивала лужица маслянистой, радужной жидкости, отражавшая несуществующие звезды. Воздух густел, наполняясь запахом озона, окисленной крови и чего-то сладковато-гнилостного, чего он не мог опознать. Магическая аура, которую Алекс чувствовал теперь кожей, вибрировала тревожным, дисгармоничным аккордом, заставляя его старую рану на боку ныть в такт этому незримому пульсу.

Зов вел его через «Поющие каньоны» — лабиринт из глубоких, извилистых расщелин, где ветер, гуляя между скал, выл на сотни голосов, имитируя то душераздирающий плач детей, то предсмертные хрипы, то шепот на забытых языках, в котором проскальзывали обрывки знакомых слов. Алекс шел, зажав уши ладонями, но голоса проникали прямо в мозг, шевеля там давно похороненные страхи и воспоминания, которые он считал стертыми временем и болью. Здесь, в этом каменном горле, его собственная психика, отравленная и ослабленная, стала для него главным врагом.