Она села в вагон метро только без десяти шесть, понимая: если Полина решит провести ночь не дома, ей, в свою очередь, придется спать на лестнице.

«Благо, в парадной у двери есть коврик. Будет не так холодно».

Шутка не удалась. Женя прикрыла глаза, вставила наушники и включила музыку на полную громкость, чтобы заглушить нарастающую внутри тревогу. Но как бы чужие голоса ни кричали, это не успокаивало. По щеке скатилась слеза. Женя устала.

Впервые за все время путешествия в Питер было плевать, как кто на нее посмотрит. Она была так глубоко в себе, что вынырнуть наружу казалось фантастикой. Мир сузился до размера собственных проблем.

«Я еще никогда не была так одинока, как сейчас!»

Кто-то однажды сказал Жене (или, быть может, она это прочитала в одной из книг), что сильнее всего человек ощущает одиночество не в маленькой квартирке на окраине города, а на улицах мегаполиса, где у всех кто-то есть, а у тебя – никого. Ты один. Один гуляешь по многолюдным проспектам, один завтракаешь в кафе, один ходишь за покупками и один смотришь фильмы в кино. Один решаешь проблемы. В одиночку пытаешься выжить, хоть как-то просуществовать еще несколько часов, суток, лет. Пока остальные – с кем-то.

Женя ухмыльнулась собственным мыслям и снова закрыла глаза. Ей вдруг смертельно захотелось спать.

– Всем добрый вечер. – В художественный класс вошел юноша с вьющимися волосами, забранными в пучок на затылке. Он принес с собой холст на подрамнике, крепко перевязанный белой хлопковой тканью, которая кое-где была испачкана черной краской.

– Добрый вечер, Арсений Феликсович, – поздоровались ученики.

Они все уже сидели на своих местах. Одни точили карандаши, другие перебирали кисточки, третьи скроллили ленты в социальных сетях в ожидании урока.

– Вы снова сегодня заменяете Киру Алексеевну?

– Так точно. – Молодой человек улыбнулся и опустил перевязанный холст на пол, прислонив его к столу.

Поправив белую рубашку и джинсы, он сложил руки на груди и обвел глазами присутствующих, проверяя, все ли дошли до занятия.

– Марина заболела. Она не придет, – сказал один из учеников.

– Да, я вижу. Кстати, перейдем к насущному вопросу. Сколько раз я вас просил называть меня по имени? Никаких отчеств. Когда вы ко мне обращаетесь официально, я чувствую себя итальянским дедушкой на пенсии.

Молодой человек театрально нахмурился, но вызвал лишь улыбку у всех, кто сидел в классе.

– Да-да, Арсений, мы помним, что вы старше нас только на шесть лет и поэтому к вам не нужно обращаться официально, – сказал худощавый длинноволосый мальчик в прямоугольных очках и с пухлыми губами на узком лице.

Он был одним из лучших учеников. Всегда выполнял задания в срок, днями и ночами тренировался дома, а на классных занятиях задавал много вопросов, чтобы улучшить навыки в живописи. Ему пророчили судьбу великого художника, хотя он стремился к другому – хотел стать дизайнером одежды. Живопись была для него прочным фундаментом. С ее помощью он хотел понять жизнь.

– Просто вы преподаватель, а не друг и не одноклассник, – подхватила одна из девушек. – Это неправильно. Нас в школе ругают за то, что мы относимся к молодым учителям как к друзьям.

– Неправильно – пропускать уроки без уважительной причины. А называть меня по имени – это окей. Я же не пятидесятилетний дядька, который требует к себе уважения. К своим годам – а мне всего двадцать один, не забывайте – я пришел к выводу, что уважение – это не то, как вы обращаетесь к человеку, а то, что вы для него делаете. Например, вы не опаздываете на мои занятия. Что это? Уважение. Вы не шумите, когда я выхожу из аудитории. Что это? Уважение. Сдаете все работы в срок. Что это?..

– Дисциплина и боль, – донеслось с задней парты.

– Верно! – Арсений улыбнулся, расцепив руки. – Но и уважение к моему труду. Я не профессиональный педагог. Я просто умею рисовать. Поэтому тренируюсь вместе с вами. И мне приятно, что, когда я приношу вам посмотреть свои работы, вы в ответ приносите свои. – Молодой человек показал на перевязанный холст. – А это уважение. Но если бы вы опаздывали, шумели, не работали, но обращались ко мне официально, как думаете, что бы это было?..

– Неуважение, – ответил длинноволосый мальчик, поправив очки на переносице.

– Верно. А то, что вас муштруют в школах, – это классика. В свое время нас тоже отчитывали, если мы переходили границы. Но здесь, – Арсений обвел класс живописи рукой, имея в виду все здание, – не общеобразовательная школа. Здесь место, где вы можете сбросить цепи и начать делать то, что хочется! Искусство невозможно без свободы. Всякое творчество гибнет, когда его загоняют в рамки. Даже вот в эти – официальное обращение к преподавателю. Я ваш друг. Вот и все.

Арсений с нежностью во взгляде посмотрел на мальчиков и девочек, а после улыбнулся, видя, что те понимают, о чем он говорит.

– Надеюсь, вы это запомните и пронесете через всю жизнь. Уважение и любовь – не слова, а поступки. В основе всего – действие.

– Раз зашел разговор на такие темы, у меня есть вопрос. Может ли плохой человек быть хорошим художником? – спросила одна из учениц.

– Да, вполне. История знает такие случаи, – пожал плечами Арсений. – Но есть момент: у плохих людей, которые стали великими художниками, творчество разрушающее, а не созидающее. При любом раскладе свет лучше тьмы. Именно свет наполняет нас жизненной силой, благодаря которой мы творим. Поэтому лучше быть хорошим человеком и хорошим художником.

– А может ли светлый человек рисовать тьму? – спросил еще кто-то. – Разрушающую тьму. Ужасы.

– Да. Это значит, что у него внутри то, что вы не видите снаружи.

Арсений вздохнул и поднял с пола холст. Он начал освобождать его от ткани, прислушиваясь к ученикам:

– Позитивные картины скучны. А если говорить о литературе, то я, например, обожаю романы Стивена Кинга. Он пишет не про доброту, а про человеческие пороки. Да и сам писатель вроде не особо правильный. Раньше всякие запрещенные штуки делал. Но мне нравится читать его истории больше, чем те, где у героев с начала и до конца все хорошо. Розовые сопли вообще никого не интересуют. Яркое искусство быстро надоедает.

На монолог о Кинге Арсений не ответил. В свое время он прочитал несколько романов, но те не тронули его. Арсений тонул в книгах, которые были написаны за сотни лет до его появления на свет. Ему всегда казалось, что писатели прошлых веков говорят с ним на одном языке, в то время как современные изъясняются на диалекте инопланетян, который он не поймет, даже досконально его изучив.

Немного помолчав, Арсений все же сказал:

– Ты права и не права одновременно. Свет нужен людям так же, как вода. Но тьма… она завораживает, ты пропадаешь в ней, задыхаешься. Одни могут устоять перед ней, а для других она становится наркотиком.

Арсений распаковал картину и поставил ее перед учениками. С холста на них взирала хаски – игривая, источающая добро и свет собака. Многие ученики неосознанно заулыбались.

– Что думаете, глядя на эту работу? – спросил он.

– Тепло.

– Радость.

– Кажется, что художник счастлив.

– Верно. Это моя работа. Нарисовал несколько недель назад. А сейчас я покажу вам другую картину, и вы тоже скажите, что испытывается по отношению к ней.

Арсений достал телефон, подключил его к ноутбуку и вывел изображение на интерактивную доску.

На экране на темно-сером фоне был изображен оскалившийся черный волк с желтыми разъяренными глазами. Но понять, что это волк, удавалось не сразу. Художник работал в технике Эдварда Мунка, поэтому нарисованным животным могла быть и черная собака, и лис, и бог весть кто еще.

– Ваши чувства? – спросил Сафонов.

– Страх.

– Тоска.

– Разочарование.

– Обида.

– Молодцы. Все верно. Это тоже нарисовал я. Причем в один из самых трудных периодов жизни. Картине шесть лет. Я писал ее во французском общежитии. Тогда я был одинок как никогда. И вот, глядя на эту работу, вы, возможно, испытываете то, что испытывал я. – Арсений сделал паузу, а после продолжил: – Вам приятно, когда вас одолевает обида?