— Здеся…

— Бричка готова? – заорала я.

Он аж присел.

— Завтра к обеду сладим, Алена Дмитриевна!

— Смотри у меня!

Наконец прибыло и в наши ряды пополнение в виде старого ветерана с костылем и Матрены Егоровны с поленом в руках.

— Р-р-разойдись! – молодцевато гаркнул Архип и хриплым басом обратился ко мне:

— Не пора ли отдыхать вам, Алена Дмитриевна?

И надо же… Дочка Степаниды – Глашенька, откуда ни возьмись, схватила меня за локоток.

— Пойдемте-пойдемте, барыня, постелька давно уж готова, все глазоньки проглядели, вас ожидаючи!

В итоге полдеревни меня к дому Степаниды провожало – кто явно, как Архип, Матрена и понурый Тимофей, кто крадучись в потемках и перешептываясь. А я спотыкалась на кочках, мечтала о шоколадке с миндалем и чашке сладкого какао.

Не помню, как рухнула на перину и сразу спать. То ли во сне привиделось, то ли наяву за воротами долго играла гармонь, и луженые глотки заболотских парней орали частушки:

Мы ребята - ёжики,

В голенищах ножики.

Любим выпить, закусить.

В пьяном виде пофорсить.

За утренним самоваром я узнала, что верный Архип всю ночь нес стражу под окном моей пристройки, а Тимофей с горя устроил склоку с местными парнями и чудом остался цел. Только нос распух баклажаном, кажется, его вернули на природой установленное место.

«Нет худа без добра», - вспомнились мне слова Егора Горелова.

О поездке в Заболотье я себя уже не корила. Ласково простилась с Матреной, обещала к осени прислать гостинцев из города. Сторговала у Степаниды пару наволочек и скатерть, искусно расшитые Груней Кудряшовой. Буду продолжать дедову коллекцию рукоделий. Может, открою в Москве музей народного творчества.

Когда выезжали на лесную дорогу, заметила брошенную в пыли глиняную свистульку в виде оленя с толстыми ветвистыми рожками. На серой грудке красное солнышко сияет, по бокам трехцветный волнистый узор. Обтерла находку складками юбки, стиснула в ладони и чуть не в слезы.

Так и не походила по дворам в поисках гончаров-умельцев, не спросила у людей песни и поверья, все собой была занята да вздыхала о чужой свадьбе. А сколько вокруг жизни кипучей и радостной красоты!

Шире надо на мир смотреть, любоваться каждой травинкой на лугу, к птичьим трелям чутко прислушиваться, а не бегать по кругу вокруг столба, как овца на привязи, которая дальше кривого забора не видит.

Отныне заведу другой распорядок. Буду жить чисто и скромно, во всем умеренно, пироги только по выходным, конфеты по праздникам. Перестану с Самарским дружбу водить, чтобы никаких при мне шуточек и вольных намеков. Любовные томления одолею постом и сборами травяными, что Егор на прощанье вручил для поправки женского здоровья. Стану экономить денежки, возьму шефство над сиротским приютом.

«Интересно, как там у Данечки с географией дела обстоят…»

— К вечеру ливанет, однако, - заметил Тимофей, озабоченно вглядываясь в низко нависшие лохматые облака. - Надо бы поспешать, а то и увязнуть недолго. Не приведи Господь!

В ногах у меня всего один колышек березовый валялся, очевидно, два других были истрачены на бока и спины Заболотских молодцев. На меня же Тимофей с утра вовсе не смотрел, стыдливо прятал глаза и низко гнул шею.

Ладно, еще Архип не знает детали вчерашнего происшествия в бане, а то не делился бы сейчас ядреной махоркой с «идолищем» настырным.

Чем дальше позади оставалось угрюмое Заболотье, тем легче становилось у меня на душе. Поглаживая шершавые рожки глиняного оленя, даже песню запела. Нарочито громко и низко, подлаживаясь под мужской голос:

— Из-за острова на стрежень,

На простор речной волны

Выплыва-ают расписные,

Стеньки Разина челны.

Слушая мои вдохновенные арии, Тимофей шмыгал побитым носом и еще ниже склонял буйную голову, зато Архип явно гордился "хозяйкой", одобрительно кряхтел и щурил глаза, а может, просто клонило старого солдата в сон.

От моей песни будто и бричка покатила быстрее, то возница приободрился, плечи расправил. Понимаю Тимофея. Сколь не была бы выгодна поездка, а домой все равно тянет. Представила, как Тимофей будет хвастаться удалью перед товарищами, мол, не посрамил в драке честь родной Жуковки. Здорово отделал «болотников».

Смотрю, Архип задремал после бессонной ночи, подложив под голову мешок с припасом. Улыбался потаенным мыслям. Может, тоже вспоминал деревеньку, где провел юность.

Голос мой далеко раздавался, последний куплет с чувством хотела пропеть. Даже азартно стукнула себя кулаком по колену.

«Что вы, братцы, приуныли?

Эй ты, Филька, черт, пляши!..

Впереди на дороге показался человек в изодранной одежонке с переметной сумой на плече. Высокий, худой. Наверно, нищий в Жуковку бредет. Оглянулся на нас, приставив ладонь козырьком, снял с голову шапчонку и протянул руку за милостыней.

Я велела Тимофею остановиться и раскрыла ридикюль в поисках мелких монет. Нищий принял деньги, быстро поклонился и невнятной скороговоркой выразил благодарность. А потом ухватился за край облучка и жалобно спросил Тимофея:

— Ножик нашел в лесу. Рукоятка узорчата, крепко заточен. На хлебушек сменяться хочу. Не угодно ли посмотреть?

— Чего там… - Тимофей нехотя наклонился к нему и вдруг со стоном полетел на землю. Нож торчал у него в боку.

Я опомниться не успела, как из кустов выскочили к нам еще двое мужиков.

— Станция Березай, поскорее вылезай!

Меня вытащили из брички, бросили рядом с окровавленным Тимофеем, велели кольца и серьги снимать.

— Все отдам, все отдам, - шептала я, - только отпустите живыми ради Христа!

Перед глазами мелькала черная рубаха разбойника, который тормошил сумки в бричке. Фальшивый нищий ругался сквозь зубы, торопил. Видать, был атаманом шайки. Убедившись, что Тимофей сопротивляться не может, бросился выпрягать лошадей.

Дрожащими руками я выложила на платок украшения и потянулась к Тимофею.

— Держись, миленький! Сейчас перевяжу. Сейчас… только не умирай.

Раздался выстрел. Я зажмурилась и припала к земле, оглушенная грохотом. Кони дико заржали и рванули бричку, взбивая пыль. Когда снова открыла глаза – вижу, на обочине валяется один из разбойников, а подельник в черной рубахе склонился к нему, по карманам шарит, теперь взялся тянуть сапог.

Над дорогой стоял едкий запах порохового дыма.

«Где же Архип? Неужели остался в бричке…»

Спина захолодела от липкого пота. Подняла голову, столкнулась взглядом с атаманом в лохмотьях. Он зарычал, как пес, вытащил из рукава второй нож, бросился ко мне. Этот не пощадит…

«Мама-а-а!» - беззвучно открывала рот, жадно глотала воздух.

Пробовала ползти назад, отталкиваясь руками от земли, ноги не слушались, словно деревяшки. Но в шаге от меня атаман рухнул на землю, Тимофей залез ему на спину, давил своим весом, склонился лицом к грязной шее, кажется, кусал… нет, грыз… земля мокла от крови.

— Спасите! – наконец пронзительно закричала я. – Люди! Сюда! Пожа-ар!

Все в разуме перемешалось, когда увидела, что второй разбойник, бросив грабить застреленного товарища, бежит на помощь к атаману. Сейчас с Тимохой расправится, потом возьмется за меня. Кое-как встала на четвереньки, покатилась ему в ноги, чтобы немного задержать.

Затрещал рвущийся ворот платья, меня отбросили в сторону, как котенка, и тут же в помутившемся сознании откуда-то возникла большая собака, скачками приближающаяся к нам. На дорогу вышел еще один человек, приставил к плечу ружье.