— Милости просим, как раз каша в печи упрела и хлеб с утречка готов. Заходите в избу. А звать меня Матреной Егоровной.

Я наскоро поблагодарила хозяйку и побежала к калитке, где переминался с ноги на ногу Тимофей, от скуки жевал во рту кончик соломинки.

— Может, и вы с нами отобедать?

— Благодарствуйте за заботу, только меня накормят у жениха. А еще надо за выезд с Арины Федоровны получить плату. Так что прощайте до вечера, барыня! Обратно со мной али как?

Тимофей облокотился на хлипкий плетень и смотрел в упор без улыбки. А я уже предвкушала, как дедуля обрадуется встрече и заплачет, когда про бабу Шуру скажу…

— Вечером и решим! Вы только без меня не уезжайте? Ладно? А то вдруг со свадьбой забудете.

Тимофей почесал затылок, сдвинул картуз на лоб, хищно сузил совиные очи, выплюнул измочаленную соломинку.

— Как можно забыть? Вы ж со мной еще целиком не рассчитались, Алена Дмитриевна.

— Помню, помню! Деньги при мне. Все будет честно, только не подведите.

От волнения я несколько фамильярно похлопала его по плечу, подхватила платье и побежала мимо лужи, где плескались гусята. Папаша их сердито заскрипел вслед, вытянул шею, норовя ущипнуть за икры, но я счастливо ускользнула.

Сердце бешено колотилось, а вот и грядки с резной морковной зеленью, дальше торчат из земли листочки, похожие на свекольную ботву, рядом высоко поднялись луковые перья.

Меж капустных рядов, спиной ко мне стоял на коленях узкоплечий человек в длинной выцветшей рубахе. Почву рыхлил или сорняки рвал - острые лопатки быстро шевелились. Вокруг головы повыше ушей повязан тонкий ремешок, чтобы пепельно-седые отросшие волосы не падали на лицо.

— Дедушка Егор, - тихо позвала я. – Приехала повидаться, от мамы привет передать. Прости, что без спросу и приглашенья.

«Главное, не напугать, все-таки старенький, как бы худо не стало…».

Человек замер на мгновение и, не вставая с колен, медленно повернулся ко мне. Я жадно вглядывалась в его худое, изборожденное морщинами лицо и не узнавала. Наконец выдавила из себя обреченно:

— Егор Семеныч Третьяков?

Человек тоже внимательно посмотрел на меня и опустил голову, словно искренне сожалея. А голос густой, сильный, плохо вязался со старческим образом.

— Степаныч я по батюшке и вовсе не Третьяков, а Горелов. Ошиблись, сударыня.

— Ошиблась, точно. Ох-х, извините...

Дальше спрашивать пропал настрой, хоть садись в капусту и реви. Тащилась в такую даль зря, - кругом гуси, ехидные мужики и приготовления к Васиной свадьбе. А как хочется принять ванну, переодеться в чистое белье и шоколадку разломить под душистый чаек. А какао-то натуральное, без всяких подсластителей, заменителей, эмульгаторов…

"А вот не выйдет! Посидишь, Аленушка, в избушке-развалюшке, погрызешь задубевшие калачи, кашу поешь. Еще гороховую нарочно подсунут".

Усмехнулась сама себе, смахнула слезы, побрела назад к избе. Надо проверить, как там Архип устроился. По моей прихоти пришлось ветерану старые кости трясти через лес.

— Подождите, сударыня! – раздался позади строгий голос Егория. – Может, и не зря добирались.

— Вы мысли умеете читать? – небрежно спросила я. – Вы пророк?

Егорий вытер руки о край рубахи, в полный рост поднялся, пошел ко мне.

— Я хоть не пророк, но жизнь повидал и людей как стекло вижу. Вот и вам скажу, - не бывает худа без добра. Раз вы здесь, значит, есть у вас до меня дело. Родственника потеряли? Вряд ли помогу в поиске. Это все ж не овца, не корова. Но ведь вас и другое гнетет.

«Хороший психолог! – подумала я. – Сейчас спросит, не хочу ли душу излить на исповеди, утешит и даст совет. Потом денежку попросит на избавление от дурного глаза и изгнание бесов. А что? Надо же старому человеку кормиться. Пахать уже не в состоянии, пенсии нет, дети, наверно, не помогают… Кем же ему Матрена приходится?»

— Одна по жизни бредешь, - вдруг уверенно сообщил мне Егорий. – Оттого и тяжела ноша. Ну, да скоро поправится к лучшему.

И улыбнулся светло, обхватив заскорузлой ладонью белесую бороду.

— Это вы с чего взяли? – строго спросила я, решив не поддаваться на деревенский гипноз и прочие хитрые манипуляции.

— А с ничего! Вижу и все тут, - развел руками Егорий. – Уж так повелось, что ко мне люди с бедой приходят, а после кланяются и благодарят. За добрую славу меня народ и от каторги спас, всем миром выкупили у волостного начальства из крепости.

— За что же вас туда посадили? – насторожилась я.

— Летательную телегу построил и чуть в небо не запустил, - печально вздохнул старик. – По приказу урядника вместе с амбаром сожгли… ироды.

У меня на душе полегчало.

«Не пророк, не мошенник – изобретатель! Очередной русский Икар».

— А давайте вместе чайку попьем, - предложила я. – У нас первосортный, китайский. В жестяной банке со створками. И пряники остались на меду. Давайте знакомиться, меня Аленой зовут. А моего деда тоже Егором… он чудной человек, думала – это вы.

Вместе вернулись во двор, где Архип уже щипал лучину для нашего маленького самовара.

Каша из печи оказалась гречневой, первый раз в жизни попробовала ее с конопляным маслом. Темно-зеленого цвета, на вкус немножко горчит, отдает травой. Непривычно. Ела я медленно, неохотно, гречневые зернышки слишком разварены, люблю плотнее, и почерневшая от времени деревянная ложка с выщербленными краями аппетита тоже не прибавляла.

— А вот и кулага настоялась! Спробуйте, гостюшки дорогие.

Матрена Егоровна поставила на стол миску с однородной коричневой массой, издающей ржаной хлебный запах.

Архип зачерпнул, вытер усы – принялся хвалить.

— Сладка! Добрый солод. Ягодок не хватает – ну скоро земляника пойдет.

— У нас больше смородину берут по логам и осенью калину толкут, - сообщила хозяйка. – С калиной кулага больно уж хороша.

Тут и я вспомнила рецепт из книги "Русская поварня" (1816 г.), что прикупила у букинистов: "Взяв ржаной муки и мелко смолотого ржаного солода, наливают горячей водою в горшочке и, накрыв, упаривают в печи. Ягоду калину разваривают в воде, протирают оную сквозь сито в горшок, туда же кладут из горшочка распаренной раствор, доливают водой, накрывают горшок крышкою, обмазывают по шву тестом и упаривают долго в печном вольном духу".

Из любопытства тоже попробовала Матренину кулагу, по вкусу напомнило бабушкино тесто для коврижки из засахаренного варенья и густой подслащенный квас. Таковы ныне десерты деревенские, не приходится много выбирать.

Потому весьма обрадовались хозяева городскому чаю, пряникам и пиленому сахару, который мы щедро выложили на стол. У старика Горелова даже пальцы дрожали, когда перекладывал себе на блюдечко кусочек размером в половинку спичечного коробка. Не стал сахар в воду бросать, вприкуску пил, смаковал угощенье.

— А где же ваш самовар? – удивилась я, оглядев скромную обстановку избы, большую часть которой занимала небеленая печь.

— Лавочник забрал за долги, - пожаловалась Матрена. – Поизносились вовсе, пару валенок взяли в зиму, пять аршин ситцу и мешок отрубей, так все денежку не скопим в расплату.

— К вам же народ ходит лечиться, - я повела рукой по стенам, где были развешаны пучки прошлогодних трав и холщовые мешочки со сборами. – Разве некому помочь с долгом?

— Батюшка только съестным берет – яичками, хлебушком, когда маслицем и лучком… Ох, простая душа! А заведется лишняя копейка, так накупит жердей и холстов - крылья телегам ладит. Восьмой десяток пошел, к земле пригибаться пора, а его в небеса тянет.

Матрена в сердцах хлопнула заслонкой печи, уронила ухват, брякнула чугунками.

— Уж я ему говорю, обожди, Егор Степаныч, по твоей праведной жизни скоро ангелы вознесут…

Она шумно высморкалась в передник, а Горелов улыбнулся в седую бороду.

— Тело есть бренный прах, его и так в свое время земля возьмет, а пока жива душа – ей все хочется знать и видеть, любой предмет преобразовать людям на пользу. А вознесут, не вознесут ангелы – мне мало заботы. Никто оттуда не ворочался, не хвастал, может, там еще тоскливей нашего и свои господа требуют оброк…