Они все – дети своего жестокого времени и принимали судьбу достойно. Так стоит ли мне хныкать и тосковать, даже если я не доживу до рассвета? Рим не заметит «великой» потери.

– Афес, приготовь ванну и лучшие одежды. И вели украшения принести. И разные краски для лица… и гребни и ленты… Пусть обо мне хорошо позаботятся служанки, я желаю достойно встретить божественного императора, когда он вернется сюда.

После омовения мне помогли одеть тунику из тончайшего сирийского льна цвета морской волны, волосы мои искусным образом уложили вокруг головы и скрепили серебряным обручем с россыпью изумрудов. Ожерелье из крупного жемчуга семь раз обернуло шею, но я не обращала внимание на непривычную тяжесть.

Если некоему ягненку суждено сегодня взойти на алтарь божественной ярости, то пусть это будет самый нарядный ягненок во всей империи. Где только набраться мужества, чтобы с улыбкой посмотреть в глаза палачам… Мысли путаются, перескакивая с одного на другого.

Когда Афес снова обратился ко мне, я едва его поняла.

– Госпожа, уже поздно, тебе нужно отдохнуть, чтобы восстановить приятный цвет лица. Постель готова. Нужно лишь перейти в соседние покои.

Я с сомнением покосилась на дверь за темно-зеленым, расшитым золотыми листьями пологом. Там находилась спальня императора. Зачем мне туда идти?

Но мои просьбы о том, чтобы провести ночь в кубикулюме Марциллы остались без ответа. Афес получил приказ разместить меня в просторной опочивальне Фурия, и это будет исполнено несмотря на мои робкие протесты.

Комната была слабо освещена мерцанием нескольких светильников, расставленных по углам. Под пурпурно-золотистым покрывалом в центре находилось огромная кровать, украшенная черным деревом и резной слоновой костью. Столик также из черного дерева, инкрустированный серебряными лепестками и драгоценной мозаикой в центре дополнял комплект.

Я с ногами забралась на кресло, стоящее дальше всего от кровати и вцепилась пальцами в ажурные подлокотники. Если Фурий попытается меня изнасиловать, я буду бороться и оскорблять его так обидно, что он разозлится и прикажет отправить "гордую птичку" на арену завтрашних состязаний. Но там для меня все быстро закончится.

Господи, скорее бы он пришел, я не выдержу мучительное ожидание неизвестной кары!

И я почти искренне обрадовалась, когда в таблинуме за пологом послышался брюзгливый голос Фурия. Скоро для меня все решится. Но каково же было мое изумление, когда в спальню вслед за цезарем вошел Борат и несколько уже знакомых рабов. Они принялись наперебой ухаживать за полусонным Фурием – тот негромко ворчал, не обращая на меня никакого внимания.

Валия

Преторианец выглядел утомленно-растерянно. Похоже, он также не понимал, зачем ему в этот поздний час без особой нужды находиться в сокровенных дворцовых покоях. Несмотря на то, что плащ его был порван и запачкан бурыми пятнами, на теле Бората не было заметно серьезных ран. И все же, зачем он здесь…

Объяснение Фурия прозвучало для меня подобно раскату грома посреди затянутого тучами свинцового неба:

– Я обещал солдату твои ласки, Валия. Можешь приступать к делу. А я посмотрю. Мне недостает впечатлений для завершения поэмы о сатире и нимфе. Твои стоны удовольствия меня непременно вдохновят.

Осознав, какую унизительную сцену придумал для нас извращенный ум Фурия, я покорно села на край императорской постели и предприняла последнюю попытку достучаться до монаршей совести, если таковая еще окончательно не сгнила.

– Мой драгоценный повелитель! Приму твой приказ без колебаний. Но я не искусна в соблазнении мужчин, боюсь, тебе не понравится это зрелище и в твоей божественной голове не сложатся гармоничные строки. Разреши мне увести преторианца в отдельные покои и там вручить обещанную награду, не оскорбляя твой взор, воспитанный на изысканных картинах, гобеленах и статуях.

Фурий жадно отхлебнул густого красного вина из большой чаши и громко икнул.

– Ты снова вздумала мне перечить, Валия? Мое терпение к твоей дерзости не безгранично. Но спишем все на твою природную стыдливость, голубка. Эй, Борат! Чего ты жмешься у порога, доблестный ветеран? Разве эта женщина не хороша? Смотри, как привлекательны ее округлые формы под тончайшей тканью, а как вздымается ее нежная грудь, украшенная жемчугом, а эти розовые ушки, отягощенные изумрудами…

Разве тебе не хочется поскорее засунуть свой мощный фаллос в тугую дырочку между ее ног? Знаю, знаю, наша птичка будет строить из себя недотрогу, но я прикажу рабам держать ее, а ты будешь наступать снова и снова, пока не прольется золотой дождь в благодатную пашню. О, какое чудное сравнение! Восковую дощечку и мое любимое стило! Скорее, тупые бараны, – я должен записать эту мысль, пока она не ускользнула, как часто бывает в последние дни!

Солдат молчал, уставившись на императора, словно до конца не понимая сути приказа. Тогда Фурий решил поторопить его новой ехидной репликой:

– А, может, я зря присудил победу тебе? На арене еще неплохо показал себя Грани из племени херусков. Думаю, уж он-то бы знал, как усладить мой взор хорошей постельной возней. Учти, будешь долго раздумывать, велю привести Грани сюда и мы вместе с тобой станем любоваться, как он валяет на ложе нашу скромницу.

Встрепенувшись, Борат тут же перевел взгляд на меня и резко дернул завязки шлема, желая поскорее избавиться от него. Кажется, Борат принял решение, а я в душе застонала, на все лады проклиная задумку Фурия.

«Конченый извращенец… скотина ж ты бесчеловечная! Но мы не станем скулить и хныкать, ползая у твоих ног, правда, Борат? Подумаешь, потискаться у всех на виду! Здесь это самое обычное дело, рабы и не к такому привыкли, – в последнюю очередь господа думают о том впечатлении, что производят их спаривания на молчаливых свидетелей из разряда «говорящих орудий».

Несколько театральным жестом я протянула обе руки вперед. Надеюсь, Фурий не различит тонкой издевки в моих подобострастных словах.

– Борат, иди ко мне! Раз повелитель оказывает нам величайшую милость, предлагая использовать свою постель, мы возляжем на нее и старательно воздадим почести Венере. Даже если нас завтра казнят, будет о чем поведать скучающим ларам – духам славных предков в царстве теней.

– Как красиво ты высказалась, радость моя! – искренне восхитился Фурий. – Я всегда знал, что в минуту напряжения духовных сил человеческие уста извергают величайшие истины. Пусть это всего лишь женские уста…

Рабыни помогли Борату стащить металлическую броню, избавиться от порванного, грязного плаща. Потом с непроницаемым лицом он направился в сторону кровати, и я едва могла сдержать дрожь волнения. Хорошо еще, что нас не заставили раздеваться донага, может, растрепанная, задравшаяся одежда придавала особую пикантность ситуации в глазах Фурия.

Каким-то чудом на недолгое время нам удалось отрешиться от чужих любопытных взглядов и сосредоточиться друг на друге. Борат начал с торопливых поцелуев, и я поначалу даже пыталась неловко отвечать.

Он был порывист и грубоват, словно боялся, что меня в самом деле отдадут Грани, цезарь знал, на какую мозоль надавить. Я не противилась и вроде бы ничего не стыдилась. Только почему-то инстинктивно сводила ноги вместе и не могла сдержать слез. Потом как в бреду услышала над собой тихий шепот Бората:

– Разожми колени, иначе я сделаю тебе больно. Так надо… Прости.

Я пыталась расслабиться и уступить, но все равно морщилась от неприятных ощущений, особенно мере в самом начале. Неужели он легко принял все правила навязанной нам игры и получает удовольствие, усердно выполняя приказ обожаемого тирана.

На мгновение мне стало противно его мокрое от пота, лихорадочно раскрасневшееся лицо, его безобразно дергающаяся верхняя губа, терпкий кисловатый запах мужчины, который весь день простоял на жаре в тяжелой амуниции да еще махал мечом, пытаясь выжить на арене.