— Простите, сударыня, завод я продавать передумал. Малую цену дают, - уперся дед, нервно тряся подстриженной белой бородкой.

Я разомкнула руки на его дряблой шее и в изумлении отошла на два шага назад. Заговорила примирительно:

— Ты только не нервничай, водички попей, никто тебя не торопит, все обдумаем не спеша. Самое главное, живой и здоровый! И в своем уме… кажется.

— Объегорить себя не дам! – Зарубин грохнул по столу кулаком. - Это болото со старыми стенами больше трехсот тысяч не стоит. А что до вас, Алена Дмитриевна – не ожидал столь странного маневра. Ух и актриса! А ведь поверил почти… Так ты этому лешему письма строчила по утрам? Ему встречу назначала?

— Илья! – взмолилась я, холодея от негодования и обиды. – В чем ты меня подозреваешь? Я деда нашла.

— А, может, (нецензурно) старого? – взревел Зарубин, багровея от гнева.

Нехорошее слово сказал. Грубое, фольклорное, из мужицкого лексикона. Нет, конечно, при других обстоятельствах и в другом тоне оно бы даже пикантно звучало, но сейчас я была до крайности возмущена.

Очень хотелось симметрично ответить, например, прямым текстом задать Зарубину вектор движения куда-то подальше. Еле сдержалась. В горле комок, слезы душат, но скандалить не стала.

— Зря бранишься, Илья. Перед тобой ни в чем не виновата. Искренне пыталась помочь. Как умею.

— Стариков облизывать ты умеешь - это я сейчас видел!

— Дедушка, скажи ты ему… - в ужасе прошептала я.

— Тьфу! – плюнул Зарубин и на прощанье так брякнул дверью, что известка посыпалась со стены.

Ноги меня не держали, я села на стул и закрыла лицо руками. Только простонала жалобно:

— Как вы меня подвели, Егор Семеныч!

Дед заохал, засуетился, итальянца своего позвал.

— Антоша! Антонио! Скорее окно открой, водички подай, видишь, барыне плохо!

— Как вы меня подвели… и маму, и бабушку… Совести у вас нет! – повторила я.

Чувствую, брякнулся дед на колени, вытирает моим подолом глаза, причитает:

— Шпионы кругом, Аленка, нельзя мне под своим именем жить. Я пару больших афер провернул, за границей отсиделся, думал новую жизнь начать. Бог тебя мне послал, хоть одна родная душа рядом.

— Домой не хочешь назад? – тихо спросила я.

— А зачем? – тихо ответил дед. – Шурочку все равно не вернешь. Ведь я ее звал с собой, отказалась Шурочка.

— Так бабушка знала про тебя? – недоверчиво спросила я.

— А как же… Сама отпустила.

— Про маму услышать не интересно?

— Как там Иринушка? Замуж не вышла опять? – спохватился дед, и, не дождавшись ответа, взял со стола бокал, стал жадно глотать воду.

— Справляемся потихоньку, - мрачно сказала я, глядя, как дергается кадык на худой, жилистой шее. – Дом в Ожогино продали вместе с твоей тайной избушкой. В марте я чудом попала сюда, познакомилась с Ольгой Карповной Ляпуновой, поисками твоими занялась. И теперь нахожусь на распутье, как же мне вернуться назад? А, дедушка? Не подскажешь?

Дед Егор засопел носом, виновато отвел глаза.

Долгий нам предстоит разговор. Долгий и непростой. Зарубин еще устроил безобразную сцену, неужели из ревности? Решил, что я старого заводчика хочу соблазнить ради общей пользы? Глупость какая! Совсем меня Зарубин не понимает. И жалко его и грустно. Можно ведь было по-людски поговорить... У обоих нервы не железные, второй день на иголках, ночи без сна.

"Илюша, Илюша, что ты натворил... И как нам теперь общаться?

Я первая уже не подойду".

Выходя из банка с дедушкой, твердо знала – ненадежный он человек в плане душевного и физического состояния. Кругом ему мерещатся завистники и враги, все жаждут обмануть и обокрасть заслуженного пенсионера.

В Зарайске дедушка снял три верхние комнаты в доходном доме почтенной вдовы Мешковой. Там мы и скоротали вечер за разговорами.

— Как мне теперь к вам обращаться? Господин Ожогин? Или все-таки сеньор Третьякофф? - с грустным сарказмом спросила я. – Дозволите ли дедушкой себя называть?

— Именно дедушкой, - после коротких раздумий ответил он. – Обойдемся без имен.

— Ага! – кивнула я. – Прямо как партийная кличка – «дедуля».

— Ни-ни-ни, - дед сделал испуганное лицо и сухонькими ладошками замахал. – Пытались разные товарищи меня втянуть в классовую борьбу, но я-то знаю все ее изгибы. И перегибы… От прямого участия отказался, перевел некоторую сумму в поддержку мирового пролетариата и на том - адью! «Без меня большевики обойдутся!»

— Значит, за границей прятался больше года! Буржуины не завербовали в шпионы?

— Политикой не увлекался никогда, - важно заявил дед. - Мы – Третьяковы при любой власти будем полезны обществу, ибо поддерживаем традиции и культуру в массы несем. Мы есть нити связующие среди поколений.

— То есть ищем и продаем антиквариат? – уточнила я.

— Мещанский подход, внученька моя дорогая. Предпочитаю мыслить широко и масштабно. Предлагаю основы беречь и передавать благодарным потомкам в полном объеме.

— Поняла – поняла… Скупать ковры, картины, вышивку, фарфор, брильянты, иконы, часы… Дед-а-а, ты меня хоть немножко любишь?

Села поближе, одной рукой обняла и голову склонила на плечо. Оба расчувствовались. Подозреваю, каждый думал о своем.

— Ах, Аленочка! Как я рад, что ты здесь со мной! Последние годы меня недуги одолевают. И ведь пожаловаться некому! Друзьями верными я так и не обзавелся, строжусь, а ну – как специально напоят да выспрашивать секреты начнут, а у меня же знаешь главный секрет?

— Знаю, деда, - ласково начинаю я, - ты временной турист. Давай так сделаем, ты завод Зарубину продашь на приятных условиях, а вместо него накупим ценных в будущем товаров, потом тихонечко к Ляпуновой, соберем в кучку твое добро и… ву-аля!

Худая дедова фигура немедленно подобралась, плечи расправились, шея вытянулась, вознося острый подбородок к потолку.

— Что значит – ву-аля?

— В наше время, естественно, - медленно произнесла я, жалея, что рано затронула самый болезненный вопрос.

— А что мне там делать, позвольте спросить? - фальцетом закричал дед. - Дом в Ожогино вы ловко продали, теперь хотите, чтоб я городскими газами дышал? Это значит, должен я воротиться в ваш скворечник на Первомайской и до последнего дня на минимальную пенсию кормиться? Отказаться от балычка свежего и вместо осетров мягоньких жрать отмороженный химический минтай?

— Червонцы царские продавать будем. Примерно по одному в год, - неуверенно предложила я. – На бутерброды с икрой хватит, наверно.

— Цыц! – гаркнул дед. – Не тебе моими червонцами распоряжаться! Не ты зарабатывала.

— Можно подумать, тебе они здесь достались тяжким трудом, - обиженно пробормотала я, прислушиваясь к гомону ласточек за окном.

Низко летают, небо пасмурное, быть дождю.

«Ох, плохи мои дела!»

К Никите Кузьмичу послала записку, так, мол, и так, вышло с Ильей недоразумение, буду ночевать в номерах госпожи Мешковой, пришлите саквояжик с вещами.

Сама тайно надеюсь, что Илья остынет, признает свою ошибку, сам приедет за мной, познакомится с дедушкой, вместе выпьем наливочки и дружески решим вопросы болотной недвижимости.

— А может, и тяжело достались! – запоздало брякнул дед, очевидно, обдумавший мои упреки. - Я Сыромятникова наилучшими препаратами избавил от подагры и мужского бессилия. Он три года как жеребец бегал, на радостях мне завод отписал, к немцам возил на курорт и к итальяшкам оперу слушать, а там вдруг возьми да помри постыднейшим образом. В дамской постели на шелковых простынях. Наследники взъелись на меня, обвинили в злом умысле, адвокатами затравили, а я с того дня понял, что нагие мы в мир приходим, Алена… ох, нагие...

Дед шумно высморкался в большой белый платок, судорожно вздохнул.

— И уходим тоже с голым задом! – радостно объявила я. – Но добрые дела зачтутся на небесах. Продай завод Зарубину Илье и спишутся тебе сорок грехов, в том числе «виагра» для старого сластолюбца Сыромятникова.