— Характеристика лестная, - посмеялась я.

Мелькнули в памяти лукавые Зарубинские очи, всколыхнулась душа. Как бы еще увидеться невзначай. Даже настроение поднялось. Третьяковская натура - долго не умеем хандрить, сердце с рождения праздника ждет и верит, что тот не прокатит мимо.

Накупили мы с Варькой всякого швейного барахлишка аж на четыре рубля, впридачу яблочного мармелада, прозрачных леденцов на палочках в форме зверюшек, (правда, зайца от белки я отличала с трудом, видать, местная самоделка), еще свежих баранок к чаю и для Матрены гречневой любимой крупы.

А деду Горелову я набрала сальных свечей и бумаги с чернилами, чтобы мог делать математические расчеты и писать мемуары. Всего канцелярия мне обошлась меньше рубля, а сколько будет счастья человеку.

Уже произвели расчет, стали нам свертки готовить, хозяин в подсобку удалился, пока Матрена с Варькой разглядывали цветные платки, я подошла ближе к посудному шкафу и слышу в соседней комнате шепот:

— Это чья ж такая краля нынче деньгой сорит? (козлиный тенор)

— Васьки Кудряшова миляшиха из города прикатила (приглушенный бас)

— А ну, цыц! Хорош языки трепать! (хозяйский рык)

Дальше на Сидора Абрамыча кашель напал, так и вышел к нам с красным лицом. Бровями рыжими пошевелил, глазками помигал и церемонно простился, приглашая еще забегать в лавку.

Возвращались домой к Матрене уставшие, нагруженные товаром. Навстречу пастух гонит стадо коровье, кнут хлещет, бабы кормилиц рогатеньких шустро разбирают по дворам, приложив ладони к глазам, посматривают на нас - безлошадных, безкоровных. Пыль на дороге, свежие лепёхи накиданы и туча мошкары вьется.

Советуюсь с Матреной, нельзя ли нагреть воды и хотя бы в корыте сполоснуться перед сном.

— Зачем же в корыте? - рассудила та. - Сейчас я про баньку договорюсь. Заодно у Степаниды и сливочек добудем - редьку с квасом вечером забелить.

Зашли к соседке, взяли крынку молока и корчажку холодных сливок из подпола. Густые, как масло. Аж слюнки потекли. Баньку мне обещали через пару часов сварганить.

— Еще и выстыть не успела, водички лишь донести, - хлопотала Степанида - рыхлая, моложавая женщина с острым взглядом. - И спать приходите ко мне, у Матрены-то тесно, одни кросна заняли пол-избы, а я вам в пристроечке чистенько постелю. У нас завсегда проезжие останавливаются, вот и пристроечку новенькую сыновья собрали для гостей. Не угодно ли поглядеть?

Я прошла в уютную комнатку, застеленную домоткаными дорожками, полюбовалась на кровать с белым вязаным подзором, на горку подушек - наволочки яркими маками расшиты по уголкам. Так и тянет потрогать узор, где каждый стежок с любовью выполнен мастерицей.

Заметив мой интерес, Степанида поспешила сообщить:

— Грунюшкина работа.

— Старосты дочка? - уточнила я. - Васи Кудряшова невеста?

— Уж должно быть жена, - проворковала Степанида, придав круглому лицу умильное выражение.

— Дай Бог... - вздохнула я.

Невольно сравнила просторную светлую комнату с бедным жилищем Матрены и согласилась вернуться к ночи.

Думаю, Горелов не сильно обидится моему уходу, и так доставила им хлопот, Архип же пусть остается ждать Тимофея с вестями. Где-то на другом конце села заливисто играла гармошка, свистели дудки, доносились протяжные песни.

— У Арины Федоровны гуляют, - доложила Степанида и уставилась на меня во все глазищи.

— Совет да любовь молодым! - пожелала я и тут же истово перекрестилась на икону Николаю Чудотворцу. - Спасибо за молоко и яйца, пойдем мы до дома... вот вам за продукты и ночевку.

— Девку свою пришлю в баню звать, - ласково протянула Степанида, пряча денежки в кулаке. - Банька наша за огородами у Зяблова ручья. Венички свежие приготовлены. Может, попариться желаете, суставчики поразмять, дак могу пособить.

— Это вряд ли... сама справлюсь.

К избенке гореловской мы пришли, когда уже солнце начало к лесу спускаться. Дед Егорий закончил править младенца, уложил его с мамкой спать - намаялись в пути из соседней деревни. Сам лекарь сейчас строгал редьку в миску, рядом на столе ждали очереди пучок укропа и луковое перо. Матрена принялась очищать вареный картофель и яйца, а мы с Варей стали раскладывать на лавке покупки, Архипа позвали смотреть.

Может, так проголодалась с обеда или похлебка была оригинально хороша, только я быстро умяла свою порцию с ломтем ржаного хлеба и попросила добавки.

— Ах-х... Забориста штука! - одобрил Архип, утирая ладонью рот.

Варька насовала картошки за щеку, жмурилась от сытости, предвкушала, как нарядит свою куклу Дусю в обновки. Пыхтел на деревянной досочке самовар, плавился бледно-розовый мармелад в теплой чашке. Осталось мне в баньке помыться и сладко выспаться до утра. А там с Егорием проститься и с чистой совестью в дорожку.

Лишь бы Тимошенька не подвел. Обещал ведь навестить, обговорить время отъезда.

Задерживается наш возница. Отменную бражку, знать, наварила для свадьбы Арина Федоровна, зачетные напекла

пироги.

Интересен мне крестьянский обиход.

— Матрена Егоровна, а как вы редьку с прошлой осени сохранили?

— В погребе у Степаниды в прокаленном речном песочке. И картохи нашей осталось там с пару ведер. Маслица и сальца немножко. Ничего, добрый ледник. Сами же сливки хвалили.

— Верно, - вздохнула я. – А через двести лет в каждой избе будет стоять холодильный шкафчик. Вот, например, здесь, где у вас ткацкий станок! Молоко и яйца, и масло сливочное, колбасы и сало всегда под рукой. И щи вчерашние не прокиснут.

Матрена недоверчиво качала головой, а Егор Степанович задумчиво вертел в корявых пальцах деревянную ложку. Вдохновил меня его строгий лик, начала дальше рассказывать:

— И шарики светящиеся устроят под каждый потолок. Ну, вроде несгораемых свечей. И устройство для говорящих картинок с веселой музыкой. Каждый день можно будет видеть царя по такому устройству, всех министров и генералов, оперу и балет. На выбор, кому что интересней.

— Складная сказочка, - прогудел Архип в седые усы. - И птицы железные вместо людей будут воевать?

— Это вряд ли, - мрачно добавил Егор Степанович. - Железо есть суть бездушный металл, кто-то же его направлять должен. Без человеческой воли не обойтись.

Чтобы не разболтаться на тему тревожного будущего, я подхватила пакеты с шитьем и удрала к Варюхе на двор. Там при свете уходящего солнца мы немного позабавились с куклами из обрывков пряжи и лоскутков, начали плести поясок из бисера.

Скоро вышел из душной избы Горелов, сел рядом со мной на лавку и тихо спросил:

— Деток ты любишь, терпелива и ласкова с чужими ягодками. Почему своих не родишь?

— Врачи говорят, у меня в теле изъян, оттого и нет способности к материнству, - подстраиваясь под старую речь, быстро ответила я, пытаясь поймать бисеринку на нить.

Руки не слушались, в глазах вдруг потемнело.

— Поздно уже… Придется, Варюшка, нам завтра работу докончить. Беги к мамке, смотрю, вся уже иззевалась.

— А ты к нам придешь на печь, тетя Алена? – прижалась ко мне девчоночка, ткнулась лицом в подол.

— Ни за что на полезу на печь! Домового боюсь (и прочей мелкой усатой живности!)

Посмеялись напоследок, ускакала Варька в избу, Ахип облокотившись на плетень, курил трубочку, любовался алым заревом заката.

Егор Степанович тронул меня за плечо:

— Травку тебе заварю – боровую мати, от женских недугов помогает. И по своему подумаю, помолюсь. Вижу тебя при большом семействе, значит, так и случится. Мое слово верное.

— Вашими бы устами…

Хотела его Нострадамусом заболотским обозвать, да лень объяснять, кто таков.

А мысли в голове завертелись одна масштабней другой.

«Может, он видит, как вернусь в Москву, возьму под опеку приют. Может, Данечку усыновлю – его и так считают моим, невозможно допустить, чтобы дети голодали и терпели побои».