Вон старый солдат дымит своим табачком за кустами сирени.

— Архип Осипович! – кричу негромко. – Идите уже отдыхать. Сегодня воры не полезут. Если что – Муха разбудит.

У самой глаза закрываются, а лень с качели слезать – сидушка удобная, под спиной подушечка пуховая, так в дрему и клонит. Теплы выдались последние майские ночи. Вдруг краем уха слышу у дальних раскидистых яблонь шорох, будто со стороны улицы ветки их палкой шевелят.

Поневоле глаза протерла и спрыгнула на землю. Тут же Мушка завозилась, настороженно тявкнула.

— Архип Осипович! – испуганно позвала я и оглянулась на дом.

«Может, народ собрать? И что сделают два старых человека против банды разбойников?»

Всякие ужасы в голове мелькнули, а уж Архип ведет за собой молодчика и довольным голосом рапортует:

— Вот! Полюбуйтесь, Алена Дмитриевна, каких фруктов нынче ветром надуло. Уж сами решайте – миловать али казнить. Так чую, что гостенёк по вашу душеньку явился.

— Вася?! – воскликнула я, узнавая в понурившейся фигуре старого приятеля. - Да зачем же через забор? Что случилось?

Он свесил русу голову на грудь и глуховато признался:

— Завтра с артамоновским обозом в Заболотье вертаюсь. Прощаться пришел.

— Ну, давай прощаться. Чего зря время терять… Здесь устроимся или в комнаты тебя проводить?

Холодновато ответила, с тонкой насмешкой. Себя остудить хотела. «Повидались и ладно, сигай обратно через забор и уматывай в свое Заболотье. Не трави душу». Только Вася намек не понял, рухнул передо мной на колени и забубнил:

— Уеду я насовсем. Больше вас никогда не увижу.

«Вот заладил таранта! И так ясно, что пора собирать котомки, невеста ждет».

— Алена Дмитриевна, не гоните. Последнюю ночку при вас... В последний раз песни ваши послушать.

Хотела язвительно спросить про грехи, да язык не повернулся, слабость напала и легкое головокружение.

Кое-как со сторожем объяснилась:

— Архип Осипович, отбой на сегодня. А этого гостя я к себе на допрос поведу.

— Прогнать бы его взашей, чтоб честной люд не пугал. Вздумал тоже по ночным садам лазить. Али дня не хватает, али калитки нет?

Простодушный старик с ворчанием поковылял вдоль ограды, а я схватила Васю за рукав и повела к черному ходу. Таиться приходится, еще не хватало Никифора Демьяныча разбудить. Станет с утра задумчиво шевелить бровями да осуждающе подкашливать в кулачок.

Уж лучше мимо Марфы Ефимовны до своих покоев пробраться – та если и услышит, не подаст вида. Умудренная женщина, немало на своем веку повидала барских забав.

Я затащила Васю в свою опочивальню и велела разуваться у порожка. А сама встала у раскрытого окна и за голову схватилась - что творю? И себя и его терзаю напрасно. Уж чего бы проще – одежки скинуть да завалиться на перины ради любовной страсти.

А есть ли она – страсть? Сейчас поняла, что у меня к Васе больше сочувствия и нежности сугубо материнской, чем просто жажда телесных увеселений.

Ведь, если по существу рассудить, какая судьба ждет его в деревне? Ну, женится, заведет дом, посыплются детишки, как морошка из лукошка. Не за горами новая война и заберут из семьи кормильца, оторвут от вспаханного поля, от топора и сохи - дадут в руки ружье, выучат маршировать и колоть штыком чучело из соломы. Сначала чучело, после живую плоть.

А какой из Васи солдат? Он печи ловко складывать умеет и песни красиво поет. Он для мирной жизни рожден, родителям опора и сам должен русский род продлить на родной земле.

Вдруг в памяти метнулись страшные в своей правдивости картины Василия Верещагина. Я на миг лишь представила, как Вася мой лежит в поле с пробитой грудью, светлые очи распахнуты навстречу пасмурным небесам, а крестик оловянный кровью залит. "Забытый..."

У меня судорога по телу прошла, сердце до боли сжалось.

«Господи, отведи. Господи, защити!»

Слышу, позади Вася виновато бормочет:

— Простите, что потревожил, Алена Дмитриевна, не сердитесь, я еще на вас посмотрю и пойду. Только скажите напоследок приветное слово.

Если бы он меня сейчас в охапку схватил и набросился с поцелуями, я бы не спорила, не противилась. Дала бы себя, как мать младенчику грудь дает, чтобы рос здоровеньким и спокойным, а лиха беда стороной далеко обходила.

Но Вася комкал в руках картуз, топтался бестолково у порога. Тогда я сама взяла его за плечо и подвела к постели.

— Ложись, отдыхай, за день умаялся. А я рядышком посижу, волосы тебе расчешу. Ишь, спутались от тревожных думок и пустых забот. Мы это дело живо поправим.

Я достала из шкатулки гребень и начала песню. Сначала про деревню, которая «в легком платочке июльского облачка да в веснушках черемух стоит над рекой», потом про белоснежную вишню и калину у ручья. Про удалого Хасбулата с бедной саклей. И про то, что во сне однажды привиделось казаку…

— А есаул догадлив был,

Он сумел сон мой разгадать.

— Славная песня, - похвалил Вася, зевая.

— Славная-то славная, да с грустинкой.

Я перебирала мягкие Васины кудри, гладила чистый высокий лоб, загадывала на удачу и достаток в его будущей крестьянской жизни. Нисколько к невесте не ревновала, а слезы сами лились.

— Ничего, миленький, стерпится – слюбится. Лишь бы вы друг друга ценили и уважали. Лишь бы не было войны.

— Что вы, Алена Дмитриевна? - в блаженной дремоте спросил Вася. - У нас нынче повсюду мир.

— Ты спи-спи… Завтра пробежим по базару, всем вашим гостинцев накупим. В иконописную лавку к староверам зайдем, выберем подарок для строгой матушки. Пряников, возьмем, пастилы, конфет и баранок. Платков и бус заболотским ребятишкам. На свадьбах всегда бывает много детей.

— Некогда мне по базарам, обоз уходит, - робко прошептал Вася.

Не слушала его, задумалась-размечталась.

Представила себя во главе большого застолья, а рядом… кого же рядом усадить? Почему-то опять невзначай вспомнился Илья Зарубин. Самый скользкий судак в жениховом решете Акулины Гавриловны.

Будь он сейчас со мной, разве позволил бы долго вести беседы? Ах, глаза у Зарубина острые, речи быстрые, а поцелуи огнянными быть должны.

Высокого полета эта птица. Сами сорвались песенные строки с языка:

— Если он при дороге, помоги ему Боже,

если с любушкой на постелюшке… помогай ему тоже!

— Тьфу! Какая-то ерунда в голову лезет! Ты спи, Васенька, спи, мой хороший. Завтра я тебя сама за реку провожу.

Не раздеваясь, нырнула ему под бочок и тоже легким сном забылась. Уж больно вечер выдался долог и суетлив.

Услышала звонкую перекличку птах в сирени за окном, приоткрыла один глаз – солнце играло в пятнашки на занавесках. Как славно выспалась! И в кои-то веки не одна… Бросила взгляд на соседнюю подушку – пусто. Где же милый друг Вася? Неужели отправился трубы чистить или проверять кухонную печь? Заботливый мой. Не сидится, не лежится без дела.

Посмеялась, начала одеваться, мурлыча под нос песенку. Хотелось весь мир полюбить и обласкать. Выглянула в окно, там Данечка с Мушкой играет, рядом Архип стоит, опираясь на свой костыль. Заметил меня, поклонился ниже обычного и задумчиво покрутил седой ус.

За дверью в коридоре полы скрипнули. Я отскочила от окна, прямо в халатике выбежала из комнаты:

— Вася!.. Ой-ой!

Чуть не схватила в объятья растерянного Никифора Демьяныча. Он значительно крякнул, приосанился и степенно доложил:

— Добрейшего утра, Алена Дмитриевна! А гость ваш удалиться изволил ни свет ни заря.

— Куда же так? – искренне изумилась я.

Никифор Демьяныч поджал губы в презрительной гримаске. По обыкновению своему нос в потолок уставил и нехотя процедил сквозь зубы:

— Торопился поспеть к отправке обозов в родную деревню. Прощенья у вас просил и желал здоровьица на долгие лета. С лица бледнел и терял дар речи. Однако от ворот быстро убег.