— Мы потеряли оборудование на миллиарды долларов, — сухо констатировал генерал с тяжелой челюстью. — И самое главное — доступ. Все это было зря.

— Не совсем, генерал, — возразил Смит. Он сделал жест, и изображение на экране сменилось. Теперь на нем была сложная спираль ДНК, испещренная маркерами и пометками.

— Во время пребывания на базе мы получили нечто более ценное, чем просто доступ к нестабильному источнику. Мы получили… ключ. Биологический ключ. Образцы тканей, крови, ДНК Алекса Стила. Мы расшифровали его геном. И он… уникален. Это не просто мутация. Это симбиоз. Его организм способен не просто выживать в условиях Пустоши, но и взаимодействовать с ее энергией на клеточном уровне. Он — идеальный проводник. Идеальное оружие.

Смит сделал еще один жест. Изображение снова сменилось.

Экран показывал кадры из огромного, стерильного ангара где-то в Неваде. В центре ангара стояли ряды высоких, цилиндрических капсул из прозрачного материала, заполненных вязкой, янтарной жидкостью. В каждой капсуле, опутанный трубками и проводами, плавал… человек.

Вернее, копии одного мужчины.

Это было тело Алекса Стила. Идеальная реплика. Молодой, сильный, без шрамов и следов истощения. Десятки, сотни одинаковых тел, находящихся на разных стадиях роста.

— Первый этап завершен не совсем так как мы планировали, — объявил Смит, и в его голосе впервые за весь доклад прозвучала нота холодного триумфа. — Но его наследие дает нам новую возможность. Инициатива «Копье» должна быть запущена!

Он обвел взглядом замерших в тишине руководителей.

— Мы не можем открыть дверь? Хорошо. Мы создадим ключ, который пробьет для нас новую. Мы создадим армию. Армию Алексов Стилов. Солдат, способных выжить в Пустошах, способных, возможно, даже управлять ее энергией. Мы вырастим их, обучим, запрограммируем. Они будут лояльны. Они будут эффективны. Они будут нашим копьем, которое мы метнем в тот мир, чтобы забрать то, что принадлежит нам по праву.

Генерал медленно кивнул, его глаза хищно блеснули. Женщина в строгом костюме едва заметно улыбнулась.

— А оригинал? — спросил третий, самый пожилой из присутствующих. — Он не помешает нам?

— Не помешает, — уверенно сказал мистер Смит. — Он закрыл дверь изнутри. Он запер себя там, чтобы защитить свой мир. Он думает, что победил. Но он лишь дал нам время. Время, чтобы подготовиться. И когда мы вернемся…

Смит сделал паузу, глядя на экран, где одно из тел в капсуле медленно открыло глаза. Пустые, лишенные воспоминаний и души. Но абсолютно идентичные глазам того, кто пожертвовал всем ради своего дома.

— …то его встретит его собственное отражение. И оно будет сражаться на нашей стороне.

Пыль, вечная и неизменная спутница Шестеренок, в тот день кружилась в воздухе с особой, торжественной ленью. Мириады золотистых частиц, подхваченных утренним бризом, плясали в лучах восходящего солнца, которое, казалось, прилагало все усилия, чтобы пробиться сквозь дымку прошлого и осветить руины, ставшие на этот раз не символом упадка, а пьедесталом для рождения чего-то нового. Пьедесталом, грубо сколоченным из обломков былого величия, усыпанным осколками памяти и полным незримых призраков, которые молчаливо наблюдали за происходящим, смешиваясь с тенями от покореженных балок.

На импровизированной площадке стояли трое. Их судьбы сплелись в тугой узел, решивший судьбу этого места. Их силуэты, резкие и угловатые на фоне размытого горизонта, казались высеченными из самого камня этих руин. Но сегодня двое из них должны были остаться, чтобы нести бремя мира, а один — уйти, чтобы нести бремя одиночества.

Алекс слегка отступил в тень от огромной зубчатой шестерни, вмурованной в основание площадки. Он позволял свету падать только на Рэйвен и герцога Аргенталя, словно делая их центральными фигурами этого нового спектакля. Он слушал, но слова доносились до него как сквозь толстое, мутное стекло: гулкими, ритмичными звуками, лишенными конкретного смысла. Его взгляд был прикован не к собравшимся перед ними выжившим — оборванным, запыленным, но не сломленным людям, с старательно почищенным оружием в руках и искрой надежды, теплившейся в глубине уставших глаз. Нет, его взгляд упрямо ускользал за их строй, за частокол из острых жердей, за покореженные, но гордо распахнутые ворота городка. Туда, где начинались Пустоши. Бескрайние, безмолвные, дышащие зноем и тайной, манившие своей безжалостной, абсолютной свободой.

Рэйвен, в своем неизменном потертом плаще, с пятнами машинного масла и выцветшими от солнца и крови участками, стояла прямо. На ее груди поблескивал новый, грубо отлитый из сплава обломков поверженных стражей символ — стилизованная птица, расправляющая крылья над сломанной шестеренкой. Знак лидера. Ее голос, привыкший отдавать приказы, и сейчас был наполнен металлической твердостью, но в его обертонах угадывалась странная, несвойственная ей уязвимость, будто она говорила не только с толпой, но и с самой собой.

— Наши друзья и близкие пали не за клочок земли, — раздавался четко и ясно ее голос. — Они пали за наше право дышать этим воздухом, не чувствуя запаха дыма от фабрик захватчиков. За право решать свою судьбу. Их имена могут стереться из памяти, как стираются надписи на камнях, но то, что они отстояли, — останется. Наш долг — не просто выжить. Наш долг — прожить ту жизнь, которую они нам подарили.

Затем слово взял герцог Аргенталь. Он выглядел невероятно: его некогда безупречный парадный мундир был аккуратно залатан в нескольких местах, но висевший на поясе меч был отполирован до ослепительного блеска. Седина на висках, появившаяся после сражений, была не признаком преклонных лет, а отметкой пережитых испытаний. Его аристократичная и прямая осанка даже здесь, среди груды щебня и ржавого железа, внушала не трепет подданного, а уважение равного. Он говорил о структуре, о порядке, о возрождении не просто поселения, а островка цивилизации в море хаоса.

— Мы не будем отстраивать стены просто так, чтобы отгородиться от мира! — провозглашал он, и его баритон, поставленный годами командования, звучно катился над площадью. — Мы возведем их, чтобы под их сенью могли расти наши дети. Мы вспашем землю не для того, чтобы просто насытиться, но чтобы увидеть, как колосится хлеб, взращенный нашими руками. Мы установим законы, и они будут просты и справедливы: право на труд, на защиту, на свободу. Отныне сила будет служить праву, а не наоборот!

И вот настал кульминационный момент. Рэйвен и герцог обменялись долгими, многозначительными взглядами, в котором читалось все: споры, компромиссы, общее горе и общая решимость. Аргенталь, обернувшись к толпе, воздел руку, и солнечный луч осветил его ладонь особенно ярко, будто благословляя этот жест.

— Люди Пустоши! — его голос прорвал напряженную тишину, сорвав ее, как ветхий занавес. — Мы стояли плечом к плечу в аду! Мы хоронили друзей и проливали кровь за каждый камень этой земли! Мы смотрели в лицо машинной холодности и не дрогнули! Мы выстояли! И сегодня мы хороним не только прошлое. Сегодня мы рождаем будущее! Этот город, выстраданный нами, отныне не будет носить имя шестеренок и механизмов, что когда-то поработили наш дух, нашу волю, наше право быть людьми! Отныне он будет называться Вольный город!

Громовое, срывающееся с горла «ура» прокатилось по площади, ударив в небо волной. Крики, слезы, сжатые до белизны костяшек кулаки, вскинутое над головами оружие: дробовики, самодельные копья, старые карабины. Энергия надежды, плотная, почти осязаемая, накатила на площадку, смывая остатки скорби. Алекс видел, как сжались пальцы Рэйвен, впившиеся в ее плащ, как блеснула единственная, скуповатая слеза на суровом, иссеченном морщинами лице старого герцога, которую он даже не попытался смахнуть. Они поверили. Они увидели это будущее, яркое и реальное, как камень под ногами.