– Ты и не отдашь тысячу. Максимум рублей триста – мы в центре живем. С «Площади Восстания» до «Чернышевской» – одна станция метро. Тем более ты ведь приехала не с пустыми руками? Удобнее прыгнуть в машину и доехать.

– Я понимаю. – Женя глубоко вздохнула. – И все-таки метро или автобус – около шестидесяти рублей.

– Хорошо. Садись в автобус. Номера нужных маршрутов сейчас скину.

– Ты меня спасаешь.

– Пустяк, – хмыкнула Кристина, но в ее голосе прослеживалась грусть, причину которой Женя могла лишь представить.

Тесная комнатка тонула во мраке ночи. В ней был лишь один источник света, направленный на холст: Женя трудилась над новой картиной, включив настольную лампу.

Летний ветер, проникший через раскрытое настежь окно, смешался с запахами растворителя и красок. Было зябко, но Женя этого не замечала. Она рисовала, не замечая ничего, что происходило вокруг. Ее поглотил собственный внутренний мир.

Масляные краски отдавали острыми ароматами мяты и свободы. Женя нервными мазками создавала на холсте очередной абстрактный портрет, используя только синие оттенки: ультрамарин, бирюзовый, лазурный…

Для каждой новой линии – своя кисточка: тонкая, толстая, с квадратным концом и узким.

Женя рисовала человека, по которому скучала больше всего на свете. Она уже несколько недель писала по памяти его портрет, даже не прикасаясь к многочисленным фотографиям, которые хранила в верхнем шкафчике письменного стола. Волнистые волосы и глаза были одного цвета – небесно-голубого, брови – синими, а тень на носу отдавала цветом океана.

Лоб покрыла легкая испарина, ровно так же, как и ее шею, спрятанную под густыми длинными волосами.

Женя рисовала мастерски, прекрасно зная и чувствуя, каким будет ее очередной мазок: одна линия, вторая, оторвалась от холста, коснулась синей краски и снова вернулась к картине.

Резкий свет заставил Женю вздрогнуть и вернуться из мира грез. В комнату кто-то вошел и включил потолочный светильник.

«Опять будет мне что-то выговаривать…» – пронеслось в голове.

Женю окружали портреты – холсты находились везде, где только можно. С них взирали люди, написанные в разных техниках: импрессионизм, перетекающий в экспрессионизм, реализм с неожиданными деталями абстракционизма. На глаза попадались и такие работы, где был нарушен цветовой баланс: одна часть писалась в светлых тонах, другая – в темных. Кое-где краска лежала крупными мазками, а где-то – едва заметными. Абстрактные лица глядели со всех поверхностей, будто оценивая каждого, кто входил сюда.

Но больше всего поражали не многочисленные картины, а разрисованные стены и потолок. Они тоже были холстами, настоящими шедеврами. Несколько лет назад Женя купила акриловые краски и разошлась вволю: одна из стен быстро стала водной гладью (синие и голубые волны бушевали, как при шторме), вторая – лесом (деревья покачивались, будто от ветра), третья – огнем (пламя вздымалось ввысь, пытаясь достигнуть соседей сверху), четвертая – всем и сразу (линии всех цветов и оттенков будто сражались за право радовать хозяйку). Потолок же стал небом – темно-серым, предгрозовым (Женя обожала дождь).

– Опять рисуешь сестру? – Женя даже не оглянулась. – Не надоело?

– Нет, – ответила она и, прожигая взглядом холст, сжала губы, опустила руку с кисточкой и замерла.

Послышался шум. Видимо, мать начала прибираться в комнате. Точнее – перекладывать вещи с одного места на другое. На большее она не была способна, ведь наведение порядка занимало катастрофически много времени, которым та не располагала. Раз в неделю она даже приглашала клининг, считая уборку прожиганием жизни.

– Все разбросала, неряха. Почему ты такая неаккуратная? Можно ведь поддерживать хоть какую-то чистоту.

– Не нужно ничего трогать. Оставь как есть!

Женя развернулась и с укором посмотрела на женщину, благодаря которой появилась на свет. Та стояла недалеко от двери и держала Женин свитшот. Мать лишь несколько часов назад приехала из очередной командировки – на ее лице отпечаталась усталость вперемешку с нервозностью.

Женя росла в семье карьеристов: мама еще до рождения Киры все сердце и душу отдала журналистике, папа – фотографии; иногда казалось, будто он вообще не знал, что у него есть дочери. Родители оказались на грани развода, когда Кире исполнилось пять лет. Но в тот турбулентный период жизни мама забеременела. Ребенка оставили, посчитав, что он спасет семью. Однако Женя, даже не зная о своем предназначении, с этим не справилась.

Через несколько месяцев после развода, когда Жене было шесть, отец согласился на репортажную съемку, которая стала последней в его жизни. Седьмого августа он поехал в эпицентр грузино-осетинского конфликта, а через пару дней стало известно о его гибели.

Тем временем Кира, старшая сестра, уже стала для маленькой Жени воздухом – не мама, а она была рядом, когда та начала делать первые шаги и говорить. После Кира отводила Женю в детский садик и школу.

Женя не обижалась на маму. Когда ничего не испытываешь к человеку, и обиде неоткуда взяться. Обида – следствие внимания и любви. Мама же ничего из этого не транслировала.

– Я не понимаю, как ты живешь в этой… в этой… берлоге! Лучше бы прибралась, а не рисовала Киру в сотый раз. И вообще, ты думала готовиться к творческому испытанию на архитектурный? У тебя скоро начинается самая сложная неделя! В наш строительный универ не так-то легко поступить!

Насупившись, Женя уставилась на холст. Свирепым взглядом рассматривая получившиеся мазки, пытаясь сдержать подкатывающие слезы. До безумия неприятная ситуация: когда злишься, и в этот момент увлажняются глаза, к горлу подкатывает истерика… Сразу чувствуешь себя бесхребетным посмешищем.

– Евгения, ты вообще собираешься поступать куда-то или нет? У меня такое ощущение, что ты решила посвятить себя живописи, которая никому не нужна, кроме тебя. Ты чем на жизнь собираешься зарабатывать?

– О, ты помнишь о моей жизни, – пробубнила Женя.

«Но совершенно не помнишь, что я ненавижу, когда ко мне обращаются полным именем», – мысленно продолжила она.

Женя сжала одну из кисточек, но за рисование не принималась. Она не могла заниматься живописью, когда кто-то стоял за спиной. Кто-то, кого звали Дина Кац.

Мать, нервно поправив прямую черную челку, с брезгливостью оглядела комнату, которая служила Жене спальней, мастерской и кухней. Повсюду были разбросаны вещи, художественные принадлежности, чашки с недопитым растворимым кофе и тарелки с крошками. На стены и потолок она уже не обращала внимания – видимо, смирилась. Хотя несколько лет назад, как только увидела, во что Женя превратила свою комнату, кричала несколько дней. Правда, потом уехала в очередную командировку, а вернувшись, остыла.

– Не нужно разыгрывать спектакль. Я знаю, что ты зашла ко мне только потому, что иначе будешь чувствовать себя отвратительной матерью. Но давай по правде: тебя не волнует моя жизнь, меня – твоя. Пожалуйста, не отвлекай.

– Ты занимаешься ерундой. Хочешь учиться на архитектурном, но продолжаешь делать то, что не принесет тебе ни копейки!

Некоторое время они молчали.

– Я не хочу учиться на архитектурном, и ты это прекрасно знаешь. Это твое желание. Ты хочешь, чтобы я там оказалась.

– Потому что у тебя для этого есть способности. Не все могут чертить так, как ты!

Женя молчала.

– Хорошо, прекрасно. Тогда ответь мне, на какие средства ты будешь жить? Живопись не принесет тебе того, что подарит проектирование. Мы живем не в Париже, где повсюду ценители искусства, которые способны купить даже самую бездарную картину за бешеные деньги. Мы живем в России. Некоторые здесь тратят по часу в день, чтобы найти в интернете бесплатную электронную версию книги. В этой стране люди с достатком меньше среднего не покупают подписки, если хотят посмотреть фильм или сериал, – тут ищут халяву на пиратских сайтах.