Не знаю, как Оленька своего Макара Лукьяныча, а я вряд ли чем-то еще Зарубина удивлю, мы уж с ним чего только не перепробовали. Впрочем, я женщина изобретательная и открытая для новых экспериментов. В спальне, в кухне, в детской и на сцене.

Торжественный марш Мендельсона в профессиональном исполнении Людвига Федоровича до мурашек пронял. Потом еще играли Брамса, Гуно и Бизе, а ближе к полуночи народные песни пошли. Зная наши с дедушкой пристрастия, Самарский раздобыл лучших московских певцов и плясунов, (которым не зазорно выступить на простой купеческой свадьбе). От зычных басов стены дрожали, тоненько звякала посуда в шкафах.

Я склонила голову Илье на плечо и тихо подпевала знакомым песням. А руки сложила на своем округлившемся животе. Сладко загадывала:

«Расти, маленький, расти, милый наш - сколько пестушек и колыбельных твоя мамочка знает и еще успеет выучить к сроку, сколько отец для тебя игрушечек накупит-смастерит. Любим тебя и ждем, маленький…»

Василиса Кожина заявила, что по всем приметам у меня родится девчушка. Сердце трепещет. Я уже придумала имечко, Илье шепнула на ушко - одобрил.

"Любо! - говорит.

С первым снегом напала на меня страсть покупать игрушки. Началось с барыни в лавке – личико белое, тонкого фарфора, нежной рисовки, настоящие русые волосы разделены пробором, а за розовыми ушками локоны взбиты и сверху чепчиком кружевным прикрыто.

Потом в английском магазине на Кузнецком мосту я долго выбирала духи, но вместо хрустальных флаконов с тонкими ароматами ландыша или розы увезла домой лишь скромную пастушку с витрины. Дальше был заводной нарядный гусарчик и медвежонок, набитый мягкой овечьей шерстью.

Дома с Ульянкой разбирали сверточки, как две подружки восхищались покупками. Весь диван в гостиной заполонили куклы - в матросских костюмчиках, в бальных кисейных платьях. Куклы – купчихи, боярыни и крестьянки, юные принцессы с золотистыми косами. В бархате, атласе и шелках.

Я заказала на пол толстый теплый ковер, еще и подушек по углам разбросала, все казалось, ноги зябнут, ходила по дому в длинных вязаных носках, просила жарко топить печи.

Поначалу боялась, что заскучаю в сумрачное время без электричества, захочу вернуться в другое время, в другой город, а как елку привезли и распушили – почудилось, что всегда здесь жила. Дом стал родным.

Нравилось просыпаться утром, когда в украшенные морозцем окна сочился истинно зимний свет, не так желто-солнечный, сколько льдисто-снежный. Будто поднимался снизу от сугробов во дворе. Не от того ли особенно приятно было поваляться под одеялом в натопленной спаленке, прислушаться к колокольному звону с улицы и снова поймать моменты завороженной тишины.

И вдруг решиться – сбросить одеяло, завернуться в халат и утопить ступни в высоком ворсе ковра. В комнате пахнет хвоей и апельсинами от корзинки с еловыми ветками. Еще на столе музыкальная шкатулка-органчик – подарок Ильи. Черная, лакированная, внутри под стеклом тайный механизм – зубастый вал и стальная гребенка.

Боюсь тронуть – разбудить дом, но ведь я позже всех встаю, Даня с Ульянкой, наверно, уже отправлены в школу по расчищенным дорожкам, Марфа Ефимовна печет заказанные мною с вечера ливерные пирожки.

«Дон-дон-дон….» - загудели в гостиной часы. Можно босиком и в халате побежать к елке, но Катерина уже заходит в мою спальню, желает доброго утра, подает сорочку.

Сколько раз говорила ей, что буду одеваться сама – но обычно смиряюсь, вдвоем быстрее управимся с завязочками и пуговками, а когда Катерина начинает прибирать мои волосы – жмурюсь от блаженства. Руки у нее ловкие, мягкие, каждой прядочке выделят свое место.

— Я же с пятнадцати годов в горничных, - уголки губ Катерины вздрагивают в улыбке. – Пришлось научиться. Прежняя барыня нарочно меня водила к парикмахеру на Петровку, чтобы от него секреты переняла, как делать прическу «под грека» и жемчужные нити среди жгутов пропускать.

— Разве тебя прежняя барыня обижала, что ты от нее ушла? – спрашиваю я.

— Не сколь барыня обижала, как сам барин облапать норовил и Настеньку взялся конфетками угощать да трепать по щечкам. Пыталась его пристыдить, а меня же ославили, долго после не могла места найти.

Катерина вообще была молчалива, неохотно рассказывала про себя. Жили они с Настей отдельно, у какой-то дальней родственницы, которая занималась шитьем, мастерила новогодние игрушки. Я посмотрела образцы, заказала тряпичных зверюшек на елку. Забавны вышли, ребятам понравились. А вообще мы накупили шуршащей папиросной бумаги, ленточек, разной краски и сами навертели множество фонариков и цепочек для украшения гостиной.

Илья приехал к обеду – я уже разбирала книжки в гостиной, вчера приказчики из магазина навезли целую гору новых пособий для школы. Надо вырезать карточки и сыграть с Даней в лото. (Подобрать картинки к разным временам года, оформить на бумаге сад и детскую комнату).

Часть картинок подписаны на русском языке, часть на немецком и французском. Английский не очень в ходу.

Илья привез свежей икры с теплыми калачами – любит меня удивлять.

— А что у тебя в бумаге завернуто? Аж десять слоев… - предвкушаю я.

Целует меня холодными губами, щекочет усами шею и шепчет небрежно:

— В Ряды заскочил, взял стерлядку на вертеле и пару рябчиков тебе на бульон. Сказали, архангельские, силковые – по рублю пара.

— Дорого! – притворно пугаюсь я.

— А ты ж любишь бульончик с гренками…

— Я много чего люблю. Уф, копченостями пахнет, уже признавайся, что там еще в пакете?

— Севрюжки бочок да корюшки с ряпушкой до семи штучек на пробу, - нарочно постным голосом сообщает он.

У меня уже слюнки бегут, голова кружится от смолистого аромата. Илья как фокусник вынимает из кармана пакетик с фисташками и жареным миндалем. Хмурится немного и вдруг докладывает, что в кофейной на Старой Басманной повстречал дедушку Егора в компании миловидной пожилой дамы.

— Собачка крохотная при ней, закутана в норковые меха, лишь ножонки тонюсенькие торчат. И сама-то на «прелестницу» не похожа, лицо не накрашено и пенсне носит.

— Думаешь, Егор Семеныч подругу жизни обрел?

Смотрю, Зарубин мнется, будто хочет вслух посмеяться, но боится меня огорчить.

— Илья, не томи, выкладывай, что там еще? – готова принять любые причуды любвеобильного дедушки.

В качестве ответа Илья разворачивает газету брачных объявлений и показывает текст в кокетливой рамочке.

Я поспешно читаю:

Интересный пожилой шатен с домом и состоянием ищет не слишком юную, не слишком бедную даму цветущего вида для совместных чаепитий и разговоров по душам. Откликнись на мой зов, музыкальная, воспитанная, опрятная, тактичная особа с отменным аппетитом и чувством юмора.

— Ты уверен, что это дедушкины проказы?

Зарубин кивает, хочет газету из моих рук забрать, но я не даю.

— Подожди, хочу ознакомиться с брачным ассортиментом!

Смотри-ка… 19-летняя, образованная барышня ищет мужа- миллионера, предпочтительно пожилого. Обращаться: Москва, почтамт, до востребования, предъявителю кред. 3 рубля.

«Не фига себе запросы у барышни!»

Читаю дальше:

Я приезжий из Кавказа, 22 лет, черноглазый брюнет, красивой и представительной наружности, желаю познакомиться с образованной, 18 летней особой-красавицей. Презренному металлу нет места!..

«Эх, жаль, ты не миллионер…»

А здесь я даже немного растрогалась поначалу. Кажется, человек с серьезными намерениями ищет невесту.

Солидный офицер, полковник действительной службы желает иметь честь стать мужем жизнерадостной, интеллигентной особы. Не ищу денег, хочу найти счастье и уют. Во мне душа оптимиста. Я - эстетик и потому некрасивых прошу оставить мою исповедь без внимания. Москва. Смоленское почтовое объявление.