Полотно английского художника изображает трагическую смерть героини Шекспира из пьесы «Гамлет». По рассказам современников, для натурной работы Милле помещал модель в холодную речную воду с живыми растениями. Девушка простужалась, теряла сознание. Поэтому теперь, глядя на картину, зрители испытывают грусть, меланхолию и тревогу. Говорят, что слишком долгое созерцание усиливает чувство предвестия трагедии, а сама картина гипнотизирует.

Эта картина известна в том числе из-за легенд о несчастьях ее владельцев. Первым пострадал мадридский купец дон Альваро де Мендоса: через месяц после покупки он потерял весь торговый флот, атакованный пиратами. Банкир Гонсало Руис стал следующей жертвой – его особняк пострадал от молнии и пожара, но «Венера» осталась невредимой. Третий коллекционер, маркиз дель Торо, был ограблен, однако полотно не тронули. Даже король Карл III, рискнувший приобрести шедевр, столкнулся с чередой странных происшествий и болезней, после чего передал картину в Академию изящных искусств. Полотно приобрело славу «несчастливой Венеры».

На одной из выставок картину русского живописца заметил коллекционер Павел Третьяков и вскоре приобрел для своего собрания. По преданию, едва полотно оказалось в его доме, слуги стали жаловаться на протяжное пение, доносившееся из пустого зала, где висели «Русалки». Домочадцы уверяли, что при лунном свете фигуры девушек будто едва движутся, а глаза их увлажняются. Те, кто подолгу задерживался перед картиной, говорили о недомогании.

Слухи не утихали, пока старая няня семьи Третьяковых не посоветовала хозяину убрать полотно подальше от света, ведь русалки тянутся к луне и потому не находят покоя. Картину перенесли в дальний полутемный угол галереи. По рассказам, в ту же ночь дом погрузился в тишину.

Современники считали Репина «роковым» мастером. При виде трагической картины, на которой Иван Грозный смертельно ранит сына, зрители теряли самообладание: плакали, бледнели, а кто-то даже пытался уничтожить полотно. Натурщиком царя был художник Григорий Мясоедов. По слухам, однажды в приступе гнева он едва не повторил эту сцену в жизни.

Зловещую репутацию подпитывало и другое совпадение: несколько моделей Репина умерли вскоре после сеансов. Среди них – Модест Мусоргский, Федор Тютчев и Петр Столыпин. Так родилось суеверие, будто кисть Репина накладывает свою печать.

Бернардо де Гальвес – испанский военачальник, который помогал американским солдатам во время Войны за независимость (1775–1783 годы). Его портрет прославился благодаря историям из отеля Galvez в Техасе. Сотрудники и гости утверждали, что глаза генерала «следят» за посетителями, а сфотографировать картину без разрешения невозможно – снимки получаются размытыми или сильно засвеченными. Легенда настолько укоренилась, что рядом повесили табличку с просьбой спрашивать разрешение у изображенного. Только так можно получить четкие кадры.

Мистическая слава картины нидерландского художника связана с моделью Девы Марии. Ею была двоюродная сестра Брейгеля, которая не могла иметь детей. По легенде, в домах, где висело полотно, женщины сталкивались с бесплодием, выкидышами и другими проблемами со здоровьем.

Кроме легенды, картина поражает глубиной символики и тонкими эмоциональными оттенками. Она отражает напряженное время религиозных столкновений в Нидерландах XVI века.

Прошлое гораздо ближе, чем кажется.

Неизвестный автор

— Всё нормально, падаю!

Кажется, эта фраза из древнего фильма «В бой идут одни старики».

Кажется, он произнёс это вслух.

— Не понял, повторите.

Точно, произнёс. А то с чего бы КИРу запрашивать повтор?

— Потом. Главный двигатель?

— Отказ реактора.

— Вспомогательные?

— Первый и четвёртый. Второй и третий вне доступа.

— … .

— Материться нехорошо.

— Поучи меня, поучи… Антиграв?

— Отказ.

— Аккумуляторы?

— Семьдесят восемь процентов заряда.

— Хоть что-то… Время до критического перегрева термозащиты?

— Пятьдесят две секунды. Потом начнётся распад.

Максим бросил взгляд в иллюминатор, за которым бились плазменные всполохи.

Корабль падал, окутанный огненным коконом, сквозь который мгновениями проглядывались клочковатые облака внизу и глубоко под ними — земля, выгибающаяся в туманной дали косым изогнутым горизонтом.

И над всем этим родным великолепием, жадно притягивающим его с ускорением 9,8 метров в секунду за секунду — тёмно-фиолетовое небо.

Небо, с которого он только что сверзилсяи теперь падает, объятый пламенем, словно какой-нибудь долбаный Икар.

Обзорный экран при такой температуре за бортом не работал, — камеры отключились, а хотя бы один настоящий иллюминатор имелся в каждом космическом корабле, и это была не только дань традиции, но и разумная необходимость. Мало ли что с камерами и передачей изображения, а свои глаза есть свои глаза, что бы кто ни говорил. Вот сейчас, например, они видят бушующее пламя за бортом. Информация, как-никак.

Думай, Макс, думай.

Хрена тут думать, садиться надо. Реактор — ноль, антиграв — ноль. Значит, на устойчивую орбиту не выйти. А если и выйти на вспомогательных, что потом? Вспомогательные — два из четырёх — это слёзы. Аккумуляторы — да, какое-то время он продержится.

Но что, мать его, дальше⁈

Откуда вообще здесь взялась Земля⁈

Отставить, потом. Думай!

— КИР, связь с Землёй.

— Отсутствует.

— Связь с внешними станциями.

— Отсутствует.

— С Луной?

— Отсутствует.

— Да что ж такое…

— Пятнадцать секунд до критического перегрева термозащиты.

— На двух вспомогательных сядем?

— Шансы есть.

— Земля, вода?

— Земля. Европейская часть России. Семь секунд.

— Да твою ж…

— Пять секунд.

— Врубай вспомогательные, садимся!

Щёлкнуло, засвистело, хлопнуло.

Корабль дёрнулся, перегрузка вдавила в кресло.

Мелькание цифр на мониторе, бесстрастно выдающих растущую скорость падения, замедлилось.

Алая полоска датчика температуры остановилась, дрогнула и медленно-медленно поползла обратно от критической черты.