— Возможно, это совершенно не моё дело, — сказал Максим, — но охрану я бы тоже удалил. Зачем нам лишние уши?

Эсэсовсцы переглянулись.

— Даю слово, что никто не пострадает, — сказал Максим.

— Ну-ну, — сказал Мюллер. — Нас четверо и все вооружены, а вы один и без оружия.

— Поверьте, господа, — сказал Кифер. — Если этот человек захочет, мы его не остановим. Вы не представляете, на что он способен. Но его слову можно верить.

— Я не понял, — раздражённо сказал Гиммлер. — Нам убирать охрану или нет?

Мюллер пожал плечами. Крихбаум и Кифер промолчали. Максим допил кофе.

— Ладно, — сказал Гиммлер. — В конце концов, я всегда говорил, что в родной стране мне бояться нечего. — Гауптштурмфюрер, — обратился он к начальнику охраны. — Оставьте нас одних.

— Но… — начал тот.

— Это приказ!

— Яволь! — щёлкнул каблуками гауптштурмфбрер.

Охрана вышла.

— Что ж, — сказал Максим. Он, наконец, вошёл в роль, поймал кураж и даже развеселился. — Пожалуй, можно начинать. Вы разрешите, я закурю?

— Мне говорили, вы не курите, — сказал Гиммлер.

— Не курил. Но, как говорят в России, с волками жить — по-волчьи выть. Пришлось закурить.

— Курите, — разрешил Гиммлер. — Пожалуй, и я закурю.

Рейхсфюрер достал из внутреннего кармана бумажную пачку (Jakob Saemann[288] — прочитал на ней надпись готическим шрифтом Максим), оттуда сигару.

Пауль Кифер почтительно дал ему прикурить.

Остальные закурили тоже.

— Я слушаю, — сказал Максим. — Чего от меня хотят представители высшего руководства рейха?

Они проговорили два с половиной часа.

В основном вопросы задавал Гиммлер, но иногда отдавал инициативу и своим подчинённым — Мюллеру и Крихбауму (Пауль Кифер большей частью помалкивал).

Через час все заказали по кружке пива, а ещё через час — по второй и по большой рюмке яблочного шнапса.

Ещё бы. Новости и предложения, которые они услышали от этого странного человека Макса Губера, на абсолютно трезвую голову воспринять было трудно. Даже им — убеждённым националистам и при этом прожжённым и циничным политикам, аппаратчикам и карьеристам.

Максим повторил всё то же самое, что уже говорил некогда советскому лётчику-истребителю младшему лейтенанту Николаю Святу, штандартенфюреру Паулю Киферу и Людмиле.

Только акценты сместил, учитывая с кем разговаривает.

Да, Германия в том будущем, которое он знал, была разгромлена советскими войсками, а также войсками союзников, открывших второй фронт в начале июня тысяча девятьсот сорок четвёртого года.

Наголову разгромлена и поделена на два государства: Федеративную Республику Германии и Германскую Демократическую Республику.

Первая отошла к Западному миру. Вторая — к СССР и его союзникам, которыми стали страны Варшавского договора. А именно: Албания; Польша; Румыния; Венгрия; Болгария; Чехословакия. Ну и ГДР, конечно.

— Вы должны понимать, что всякое государство, разделившись, в конце концов, гибнет. Это закон.

— Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит, — процитировал Мюллер.

— Евангелие от Матфея, — кивнул Максим.

— Вы коммунист? — неожиданно спросил Гиммлер.

— Пока нет, кандидат.

— Это здесь и сейчас, — догадался рейхсфюрер. — А там, в будущем?

— В будущем коммунистическая партия Советского Союза давно не играет той роли, которая принадлежит ей здесь и сейчас. Так что — нет, в будущем я не коммунист. Как и абсолютное большинство советских граждан.

— Это очень интересно, — сказал Гиммлер. — А НСДАП?

— Прекратила своё существование после капитуляции Германии и более не возрождалась.

— Вы говорили, что мы можем избежать участи безнадёжно проигравших. Каким образом?

— Я вижу только один путь, — сказал Максим. — Изменить политику. Отказаться от тотального уничтожения евреев, славян и других народов, которые вы считаете неполноценными. Отвести войска с территории Советского Союза. Прекратить войну. Таким образом, вы сбережёте не только Германию, но и миллионы человеческих жизней. Немецких жизней, в первую очередь.

Гиммлер рассмеялся.

— Я вижу другой путь, — сказал он, резко посерьёзнев. — С помощью сверхоружия и новых технологий, которые вы нам дадите, мы выиграем войну и приведём весь мир к тому порядку, который нам кажется единственно верным. Германия превыше всего, а немцы — высшая раса, хотите вы это признавать или нет. Когда я говорю «вы», то имею в виду не только большевиков и евреев, но также гнилых буржуазных интеллектуалов и либералов всех мастей, несущих чушь про гуманизм и права человека.

— Почему вы уверены, что я вам всё это дам?

— Потому что вы в наших руках, а не мы в ваших.

— Это вам только кажется, но спорить я не хочу. Просто спрошу. Что будет, если я откажусь?

— Не откажетесь. В наших руках не только вы, но и ваша беременная невеста. Неужели столь очевидные вещи нужно объяснять?

— Хорошо, — вздохнул Максим. — Попробую сказать иначе. Что вы называете сверхоружием? Ядерное, основанное на использовании внутриядерной энергии при делении ядер урана? Ракетное, вроде «ФАУ-1» и «ФАУ-2», которые вы сейчас с переменнымуспехом испытываете на полигоне в Пенемюнде? Новые танки, намного лучше ваших «Тигров» и «Пантер», которых пока даже не появились на поле боя? Сверхбыстрые истребители и бомбардировщики с реактивными двигателями? Что?

— Всё, что вы перечислили, и многое другое, — сказал Гиммлер. — Я уверен, что у вас в будущем имеется такое оружие, которое мы пока и представить себе не можем.

— Имеется, — сказал Максим. — И я даже готов поделиться примерными схемами и принципами действия. Но, повторю, с одним условием. Вы должны изменить политику. Про внутреннюю я не говорю, это ваше дело. Внешнюю. В этом случае Германия останется великой, приобретёт технологическое могущество (не сразу, это потребует времени гораздо большего, чем год-два), а вы лично останетесь живы и будете процветать. Сколько вам лет, господин рейхсфюрер? Сорока двух ещё нет? Насколько я помню, вы девятисотого года рождения. А вам, герр Мюллер? То жесамое. Два Генриха, два ровесника. Господину Крихбауму чуть больше, сорок пять. Самый старший здесь — герр штандартенфюрер Пауль Кифер, которому за пятьдесят, насколько я понимаю.

— Мне пятьдесят два, — признался Кифер.

— Примерно так я и думал, — кивнул Максим. — С моей точки зрения человека будущего, вы все — молодые, полные сил и энергии, люди. Вам ещё жить и жить, вершить великиедела с присущим вам талантом, — Максим, войдя в роль и поймав кураж, искренне и безбожно врал и льстил. — У нас, в будущем, средняя продолжительность жизни — девяносто лет (тут он сказал правду, умолчав, что девяносто лет — это средняя продолжительность жизни в Советском Союзе. В остальных странах мира жили меньше). Активной — восемьдесят. И поверьте, я поделюсь с вами и технологиями омоложения, и формулами лекарственных препаратов, которые продлевают жизнь. В том случае, если мы договоримся, разумеется. А если не договоримся… — он медленно оглядел присутствующих и театрально указал пальцем на Гиммлера. — Вы, господин рейхсфюрер, покончите жизнь самоубийством в конце мая сорок пятого года. Точного числа не помню, уж извините. Проглотите цианид. Вас, — он перевёл палец на Мюллера, — ждёт то же самое. Господину Крихбауму повезёт немного больше, и он дотянет до пятьдесят седьмого года, если память мне не изменяет. Про вашу судьбу, господин штандартенфюрер, сказать ничего не могу, не знаю. Но уверен, что ничего хорошего вас не ждёт.

Максим умолк и принялся спокойно допивать пиво.

— А фюрер? — спросил Гиммлер охрипшим голосом и прокашлялся. — Что будет с фюрером?

— Фюрер и его жена Ева Браун покончат жизнь самоубийством тридцатого апреля сорок пятого года. Их тела обольют бензином и сожгут во дворе рейхканцелярии в Берлине.