— Вот, — сказал Рузвельт. — Лучшая из тех, что выпускаются в США. В коробке — платье. Элеонора сама выбирала. Надеюсь, вам понравится.

— А-а! — радостно воскликнула Людмила и захлопала в ладоши. — Какая прелесть! Вот это подарок! Спасибо, спасибо вам, господин президент и передайте, пожалуйста, благодарность вашей жене Элеоноре, — Людмила неожиданно наклонилась и в порыве чувств чмокнула Рузвельта в щёку.

Все снова зааплодировали

— Что ж, — сказал президент. — Официальная часть, будем считать, закончена. Присаживайтесь, господа, — он пригласил присутствующих за стол. — Выпьем по бокалу шампанского, выкурим по сигаре. У меня есть немного свободного времени.

Принесли шампанскоеи коробку кубинских сигар.

Людмила на правах кормящей матери попросила апельсиновый сок. Принесли и сок.

Сигары закурили Рузвельт и Максим, остальные ограничились сигаретами, а вице-президент Уоллес достал трубку.

— Итак, — произнёс Рузвельт. — День начался хорошо, и у меня прекрасное настроение. Что, признаемся, последнее время бывает не часто. Должен сказать, Николай, что ваша биография меня впечатлила. Бывший беспризорник, который в двадцать пять лет… Вам же двадцать пять, я не ошибся?

— Двадцать пять, — подтвердил Максим.

— В двадцать пять лет стал Героем Советского Союза, кавалером многих орденов, а теперь и кавалером Медали Почёта… Достижение, которое может показаться невероятным. Как вам это удалось?

— Это просто, господин президент, — ответил Максим. — Делай, что должно и будь что будет. Правило, которое не подводит никогда.

— Похвально, похвально. Вы фаталист, Николай?

— Если под фатализмом подразумевать веру в Бога, да, фаталист. Всё в Его руке. Однако, как говорят унас в России, на Бога надейся, а сам не плошай.

Максим заметил, как тревожно переглянулись Литвинов и Репин. Переглядывайтесь, переглядывайтесь, подумал он. То ли ещё будет.

— Вы коммунист? — неожиданно спросил Рузвельт.

— Кандидат в члены партии.

— Удивительно. Я был уверен, что вера в Бога и членство в коммунистической партии несовместимы. Во всяком случае, в Советском Союзе.

— Так и есть, господин президент, — решил вмешаться Литвинов. — Я думаю, здесь произошло некоторое непонимание из-за того, что товарищ Свят не очень свободно владеет английским.

— Это так? — Рузвельт пристально посмотрел на Максима.

— Не совсем, — ответил тот, пыхнув сигарой. — Хорошие сигары, — похвалил. — Хемингуэй угощал меня настоящими кубинскими, ваши ничем не хуже.

— Надеюсь, — усмехнулся Рузвельт. — Так что с верой?

— Конституция СССР гарантирует советским гражданам свободу совести и свободу отправления религиозных культов, — ответил Максим. — Статья сто двадцать четвёртая, — он посмотрел на Литвинова. — Я прав, Максим Максимович?

— Да, конечно, — ответил тот, помедлив.

Всё-таки не зря Литвинова считают великим дипломатом, подумал Максим.

— Но оставим вопросы веры, господин президент, — продолжил Максим. — Они слишком сложны и деликатны, за десять минут их не решить.

— Хотел бы я узнать, какой вопрос можно решить за десять минут! — сказал Рузвельт. — Если, конечно, не считать вопроса подачи машины к парадному подъезду Белого дома. Да и то по-разному бывает.

Вице-президент Уоллес и госсекретарь Халл синхронно улыбнулись.

— Я могу назвать этот вопрос, — весело сказал Максим.

— Давайте его скорее сюда, — не менее весело предложил Рузвельт. — Не терпится узнать.

— Пожалуйста. Вопрос второго фронта. Когда вы его откроете?

Вице-президент Уоллес закашлялся, вынул трубку изо рта и торопливо глотнул шампанского.

Рузвельт расхохотался.

— Вы уверены, что этот вопрос можно решить за десять минут? — осведомился он.

— Абсолютно уверен, — ответил Максим. — И могу это доказать.

— Засекаю время, — сказал Рузвельт и посмотрел на часы.

— Поехали, — сказал Максим. — Итак, что нам нужно для того, чтобы Соединённый Штаты Америки открыли второй фронт? Одного желания Советского Союза, истекающего кровью в борьбе с нацистской Германией, мало. Даже симпатий американского народа и лично президента Рузвельта, а также их доброй воли недостаточно для этого. А нужны, в первую очередь, безоговорочные успехи Красной Армии. Такие успехи, чтобы любому, самому прагматичному и осторожному политику стало ясно: окончательная победа Советского Союза неизбежна, и в скором времени Красная Армия возьмёт Берлин, заодно освободив от фашистского гнёта половину Европы. А если повезёт, то и всю Европу.

— Ого, — сказал госсекретарь Корделл Халл. — Не слишком ли большие у вас аппетиты, молодой человек?

— Вот! — поднял вверх указательный палец Максим. — Именно так. Аппетиты. О них и речь. У каждого государства имеются свои аппетиты. В том числе и у Соединённых Штатов Америки. Если говорить совсем просто, поскольку я помню о десяти минутах, то речь идёт об одном: как СССР и США будут делить пирог, который достанется им после того, как нацистский режим в Германии падёт.

Максим обвёл взглядом присутствующих. Присутствующие молчали.

— Согласитесь, что делить пирог нужно по заслугам, — продолжил Максим. — По заслугам и, основываясь на той силе — военной, экономической, политической, которая будет к этому времени стоять за плечами товарища Сталина и за вашими плечами, господин президент. Я прав?

— Допустим, — ответил Рузвельт. — Продолжайте.

— Продолжаю, — кивнул Максим. — Так вот. Я спрошу ещё раз, немного иначе. Откроете ли вы второй фронт, как только поймёте, что Советскому Союзу может достаться по результатам этой войны гораздо больший кусок пирога, чем тот, на который вы готовы согласиться?

— Откровенно? — спросил Рузвельт.

— Разумеется. Иначе неинтересно.

— Что ж, ответ «да». Откроем. И очень быстро. Однако будем честны. Пока не видно тех предпосылок, о которых вы говорите. Как это говорят у вас в России, — он пошевелил пальцами вспоминая. — Не нужно заранее делить медвежью шкуру?

— Шкуру неубитого медведя, — сказал Максим. — Согласен, но это уже другой вопрос, — сказал Максим. — Главный мы решили. Вы откроете второй фронт на заявленных условиях.

— Браво, Коля, — улыбнулся Литвинов и похлопал в ладоши. — Не ожидал.

Репин помалкивал, но на его губах тоже угадывалась довольная улыбка.

— Неплохо, — признал Уоллес.

— Сколько прошло времени? — спросил Максим.

— Меньше десяти минут, — ответил Рузвельт. — Что ж, вынужден признать, что формально вы правы. Вопрос со вторым фронтом мы на словах решили. Остался пустяк — осуществить всё сказанное на деле.

— Осуществим, господин президент, можете не сомневаться, — сказал Максим. — И тогда мы позволим себе напомнить об этом разговоре.

— Буду ждать с нетерпением, — ответил Рузвельт поднимая бокал с шампанским.

Они покинули Белый дом через десять минут, сели в машину и поехали в посольство.

— Что это было? — спросил Литвинов. — Зачем вы затеяли этот разговор о вере и религии?

— Затем, что американский народ и президент Рузвельт верят в Бога, — ответил Максим. — In God wetrust[331], как написано у них на долларовой купюре.

— То есть, это был дипломатический ход? Что ж, признаюсь, он удался. Но должен заметить, что это было весьма рискованно. Вам, как кандидату в члены партии, особенно.

Максим не стал разубеждать Литвинова. Дипломатический ход, значит, дипломатический ход. Пусть старик думает, как ему удобно. Кто он такой, чтобы его разубеждать?

— Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, — заметил он. — Вот мы и выпили. Да не где-нибудь, а в Белом доме. Ещё и обещание взяли с Рузвельта. Надеюсь, он человек слова?

— Да, когда ему и его стране это выгодно, — сказал Литвинов. — Кстати, когда вернёмся, должны позвонить из Москвы. По радиотелефону. Дело пока новое, всё только налаживается, но весьма и весьма перспективное. Так что, прошу, никуда не уезжайте.