Я сразу вспомнил наш разговор годичной давности. Почти все наши беседы так или иначе сводились к той роковой ночи.

– Знаешь, иногда я забываю, что во мне душа Дебры, – призналась Женя. – С ней неплохо живется. Даже будто спокойнее, чем раньше. Она никак не дает о себе знать, не делает меня злее, что очень странно: я верила, что превращусь в монстра. – Она ненадолго замолчала, а потом продолжила: – Мои страхи не сбылись… Мне больше не нужны одобрение со стороны и поддержка. Ну, твоя поддержка нужна, разумеется. Без тебя я никуда. – Женя смущенно улыбнулась. – А в остальном… в остальном у меня все хорошо. Я все так же каждый день вспоминаю Киру, но думаю о ней как о хорошем человеке. Я отпустила обиду, по-настоящему простила ее за все. И еще… я скучаю по Марселю. Мне его очень не хватает.

Помню, как был рад за нее тогда. Я долго переживал, что Женя не сможет полностью принять Дебру, но, кажется, мои опасения были напрасны.

Я вновь осмотрел зал, но так и не увидел виновницу торжества, поэтому решил пройтись по всей выставке.

В самом центре висел портрет. Мой портрет! На нем мне едва исполнился двадцать один год. Я смотрел на зрителя в анфас, заправляя за правое ухо выбившуюся прядь волос. Только мои волосы… они оказались морем. Голубым и одновременно прозрачным.

– Извините, это вы изображены на картине?

Я оглянулся и увидел женщину лет шестидесяти в молочном брючном костюме и элегантной маленькой шляпке такого же тона.

– К-к-кажется… но я не уверен.

– Потрясающая работа, – кивнула женщина. – В ней столько любви… Простите за любопытство, а вы с художницей…

– Нет! Что вы! – выпалил я.

– Прошу прощения, молодой человек. Значит, я ошиблась. Просто эта картина самая чувственная из всего, что я тут увидела. Все работы изысканные, но эта…

Она еще немного постояла перед картиной, потом взглянула на меня, качнула головой и ушла. Где-то сбоку звякнули бокалы: сотрудники музея везли столик на колесиках, готовясь подавать шампанское гостям.

Я взглянул на часы. Выставка официально открывалась через двадцать минут.

«Где же Женя?»

Стоило мне вспомнить о ней, как телефон начало разрывать от сообщений. Я уже не сомневался, от кого они.

Арс, я сейчас умру от волнения.

Мне очень страшно выходить к людям. Им ведь надо что-то рассказывать.

С ума сойти можно. Чем ты сейчас занимаешься? Расскажи о своем дне. Мне нужно отвлечься, чтобы я не спятила от тревоги.

Еще и Полина сейчас на работе – самодур-начальник не отпустил. Ох, как же мне не хватает ее сейчас…

Я улыбнулся и набрал ответ:

Вдохни и выдохни. Все будет хорошо. Я уверен, твою выставку примут тепло. Петербуржцы уж точно не останутся равнодушными. Вот увидишь – все будет замечательно.

Тем временем людей в зале становилось все больше и больше. Я прохаживался между посетителями и вслушивался в обрывки их разговоров:

– Поразительная фантазия! И как можно такое нарисовать?

– Знаешь, вот смотрю я на эту картину, и мне становится очень тепло на душе.

– Вот это современное искусство я понимаю!

Это было настолько приятно, будто я сам художник. С удивлением я обнаружил, что мои радость и гордость никак не связаны с работой.

«Наверное, не я был в прошлой жизни Гаспаром, а Роберт. Это он открыл Женю миру».

И вот настал долгожданный момент. Нас пригласили в центр зала. Ладони вспотели, сердце забилось чаще, а к щекам прилила кровь – я буквально чувствовал, как горит кожа.

Все, что произошло дальше, вспоминается будто в тумане. Когда Женя вошла в зал, я не сразу понял, что это она. Мы часто общались по видеосвязи, она присылала фотографии, но то, что я увидел… было другим. Ее энергетика изменилась. Несмотря на страх и волнение, она держалась как королева. Я онемел.

Распущенные волосы до плеч, прямая осанка, губы с розоватой помадой. Черные брюки палаццо и белоснежная рубашка, напоминающая те самые облака, которые она так любила рисовать.

Когда Женя встала посреди зала, собравшиеся зааплодировали. Все – кроме меня. Я не мог поднять рук. Меня будто сковало тугой цепью.

– Спасибо, что пришли, – наконец сказала она, когда аплодисменты смолкли.

Я не помню, о чем она говорила. Помню, что всматривался в каждый ее сантиметр. Женя изменилась до неузнаваемости: еще никогда она не была более женственной и воздушной, чем в тот момент.

Она пообщалась с публикой еще немного, и вскоре организаторы выставки пригласили всех наслаждаться картинами и шампанским. Снова раздались аплодисменты. Люди постепенно начали разбредаться по залу, я же стоял на месте и не мог отвести взгляда от Жени.

Она отошла в сторону и, чуть ссутулившись (привычка из детства), начала заваливать меня сообщениями. Я чувствовал, как вибрирует телефон. Было странно, что она не заметила меня в толпе. Хотя она могла глядеть на всех сквозь пелену волнения и никого не видеть отчетливо.

Я не стал читать сообщения. Взял себя в руки и на ватных ногах направился к ней, не представляя, что буду говорить этой прекрасной незнакомке.

Когда я подошел к Жене, она смотрела в экран телефона и нервно обновляла чат.

– Давай я лучше отвечу так, – сказал я первое, что пришло в голову.

Женя подняла на меня испуганно-удивленный взгляд. Меня одновременно обдало и жаром, и холодом: на миг показалось, что на меня взирают те самые сюрреалистичные глаза…

– Арс… что… Что ты тут делаешь?

– Как что? Приехал на твою первую выставку. С дебютом, Женёк! Ты это сделала! Ты смогла! – Я обнял ее так крепко, как только мог. В голове пронеслась мысль, что я ее больше никогда не отпущу.

Время остановилось. Все вокруг замерло. Скарабей получил то, что хотел: признание, любовь и свободу.

– Мы почти закончили работу, но у меня есть еще несколько вопросов. – Девушка-журналистка прищурилась и наклонилась к седовласому мужчине в черном костюме. Тот сидел в кресле в расслабленной позе и смотрел на нее в упор. – Как отреагировала Евгения Алексеевна, когда узнала, что стала героем вашего дебютного романа? Все-таки не каждый человек разрешит выносить в публичное пространство столько личной информации.

– Во-первых, не Евгения, а Женя, – поправил Арсений Феликсович. – А во-вторых, это мистическая история. Не забывайте – все в ней выдумка. И информация о Жене Кац – то бишь о Скарабее – тоже.

– О, хорошо, – сделала пометку биограф. – И все-таки странно, почему вы не сразу начали встречаться с Женей? Любили ее с детства, но целиком и полностью отдались чувствам лишь в двадцать семь лет.

– В молодости я считал, что творческие люди любят лишь искусство, – пожал плечами Арсений Феликсович. – Но после понял, что такие рассуждения – ошибка.

– И предложили Жене руку и сердце?

– Да, мне тогда было тридцать. Я уже зарекомендовал себя в Европе, поэтому перестал переживать за будущее. Был уверен – семью прокормлю.

– Но Женя была в России. Как вы представляли себе вашу совместную жизнь?

– Если честно, с трудом. Я страшился отношений на расстоянии, понимая – Женя не будет жить во Франции. Но о людях, которые чувствуют друг друга, где бы ни находились, нельзя сказать, что они далеки. Мы были рядом. Всегда. Поэтому без тревоги за будущее сыграли свадьбу. Рискнули. Риск был оправдан – мы прожили удивительную и яркую жизнь. Вскоре я нашел себе помощника и смог на несколько месяцев ездить в Россию. Жена, в свою очередь, на год, а то и больше приезжала ко мне.