— В самом деле! – огрызнулась я.

— А с тобой-то не так выходит, - горячо признался он. - Запала в душу. Словечко скажешь, сердце тает. И мысли чистые держатся в голове, довольно рядом сидеть и беседы вести, забывши торговые дела. Это мне непривычно, сударыня. Отчего бы такой поворот?

— Вы меня будто упрекаете, Илья Гордеич! Честное слово, любовное зелье вам не подливала.

— Да погоди ты смешки пускать! – с досадой дернулся он. – О любви пока речи нет. Меня другое волнует. Я привык полагать, что людишек насквозь вижу. Кто чем живет и чего желает. По первости думал, ищешь себе мужа со средствами. Ан нет… сама деньгами соришь, сироту в дом взяла, кинулась по лесам и болотам за любовником молодым.

— Глупости! – вспылила я. – Не хочу даже обсуждать эти сплетни.

— Ты оставь ругаться… Сам знаю. Тимоха Сухов давеча божился, что ты к Ваське ни ногой и держала себя в строгости.

— Значит, справки обо мне наводил? Что еще интересного удалось разведать?

— Больно самостоятельна и горда. А я не терплю, чтобы женщина верховодила! Чтобы во всем сама по себе и не нуждалась в мужском участии.

— А как же царица Екатерина…

— Она передком думала, за любовные ночи солдата в полковники производила, сказывают. Вот она ваша бабья суть.

— Ага! – догадалась я. – Боишься на властную женщину попасть, что будет под каблуком держать и командовать. Так возьми в жены бедную сиротку, пусть в рот заглядывает и ноги моет. Ходит по одной половичке и боится громко дышать. Не интересна такая мямля, да? Надо яркую, манкую, волевую, чтобы завидовали прочие мужики, но слушалась она только тебя. Верно?

— Чтобы доверял ей, как своей правой руке, чтобы опора была во всем. Фундамент тогда крепок, когда кирпичики тесно прижаты друг к другу и намертво склеены. Чтобы одна думка в голове, одна цель…

— И какая же у вас цель, позвольте полюбопытствовать? Насколько я понимаю, желаете увеличить капиталы? Других задач не видно на горизонте?

— Желаю, - рявкнул Зарубин. – Дак разве же для себя одного? В гроб-то с собой миллионы не положить.

— Так создайте семью и родите детей, кто вам не дает? – повысила голос я. - Наследство оставите.

— Жена должна быть мне ровня во всем! И чтобы вперед не лезла! Я просил вас одну русскую песню спеть, а вы устроили истинную театру… Вас офицеры обсуждали, как лошадь беговую, а местный купчишка хвастал, что купит на весь сезон. Я вывел его во двор и пуговицы на кафтане оборвал.

— Вот спасибо! Сначала делаете из меня кабацкую примадонну, потом возмущаетесь. Вы уж определитесь, Илья Гордеевич, кто я для вас.

— Для меня… - эхом повторил он, призадумавшись.

Может, мы продолжили бы спор, но кучер с передка кашлянул, приехали мол, извольте рассчитаться. И только сейчас я вспомнила про Архипа. Мы же оставили его у трактира на набережной.

— Разберусь, - обещал Зарубин. – А завтра ранешенько увезу вас на Красногорку. Будьте готовы.

— Всегда готова, – не особенно вежливо буркнула я. – Руку пустите!

Несколько жарких мгновений мы смотрели друг другу в глаза и часто дышали, как борцы на ринге. Ни один уступать не хотел. Наконец я поняла, что сила тут не поможет, и решила схитрить.

— Устала, Илюша. Завтра договорим.

— Ну, хоть поцелуй напоследок.

Обхватила его лохматую голову руками, стала на цыпочки и дважды чмокнула в приоткрытые губы.

— Сладких снов, Илья Гордеевич! До свиданьица.

И пошла в гостиницу. А возница следом цветы понес. Четыре больших корзины.

Я думала, Красногорка – это большое нарядное село на высоком месте, но мы свернули с оживленного тракта в сторону леса, миновали монастырские постройки и толпу странников (бабы, мужики, ребятишки), и спустя еще полчаса неспешной езды остановились у неприметного хутора за высоким забором.

Зарубин громко постучал железным кольцом о дерево. В ответ басовито залаял пес и скоро работник с поклонами отворил ворота.

— С возвращением, Илья Гордеевич! Заждался вас Кучум.

— Все ли спокойно дома, Ефим?

— Божьей милостью, Илья Гордеевич!

У меня догадка мелькнула, неужели Зарубин к себе привез? Я ведь сколько раз спрашивала, где его хоромы – отшучивался, что спит на мешках с мукой или на торговых счетах, где дрема застанет. Мол, некогда обзаводится усадьбой.

Так я и поверила! Акулина Гавриловна давно разведала, что у него имеется жилплощадь в Замоскворечье и участки земли по разным уездам.

И вот, поди ж ты, в укромном уголке Подмосковья на широком дворе при добротном доме с тесовой крышей спутника моего хозяином величают! Я покосилась на Зарубина, ожидая пояснений, но тот, как ни в чем не бывало, подхватил меня под руку и по деревянным мосточкам повел к крыльцу. Точеные столбики поддерживали крашеный навес, очень напоминая мне иллюстрацию из советского издания «Рыбака и рыбки».

Когда старуха сделалась столбовой дворянкой, у нее точно такое же было крыльцо. Чванливо стоя на нем, она молодых слуг за чупрун таскала и посылала бедного муженька к морю…

Не успела я вспомнить Пушкинские строки, как навстречу вышла осанистая женщина в сарафане. Высокая, дородная, на вид лет пятьдесят пять. Волосы убраны под белый платок. На шее нитка перламутровых бус, в ушах кольца с удлиненными камешками- подвесками.

— Знакомься, Алёна! Тетушка моя драгоценная – Василиса Андреевна Кожина. Прошу любить и почитать. Погостим здесь несколько дней, а там видно будет…

Гремя цепью, Кучум рвался на дыбы, требуя ласки хозяина. Зарубин наскоро расцеловался с родственницей, наказал ей устроить меня поудобнее, а сам, небрежно извинившись, побежал к будке видаться с лохматым товарищем. Работники между тем распрягали лошадей, несли к дому коробки и саквояжи с моими пожитками.

Архип придерживал на плече суму с пистолетом, вертел головой, осматривая место будущей ночевки. После происшествия в лесу Заболотья готов был есть и спать с оружием в руках.

— Устали, небось, с дорожки? – густым низковатым голосом спросила Василиса Андреевна. – Велю собирать на стол. Как чуяла гостей - блинов завела.

— Спасибо! Не откажусь. И Архипа моего, пожалуйста, накормите.

Мне хотелось поскорее обозначить цель нашего визита.

— Илья сказал, неподалеку горячий источник с целебной водой. Я приехала искупаться.

— Это можно, - ровным тоном согласилась хозяйка. – Не желаете наперва комнату осмотреть и отужинать?

— Да… конечно…

Василиса Андреевна поглядывала на меня без тени смущения и подобострастия, держалась запросто, вежливо, но чуточку снисходительно. Дескать, не очень-то и хотелось пускать на постой, но раз Илюшенька просит…

Пока разбирали постельное белье, переложенное сушеными корочками цитрусов, не смогла удержать вопрос.

— А Зарубин, действительно, ваш племянник?

Она впервые широко улыбнулась, посветлела лицом, стала казаться проще и ближе.

— Седьмая вода на овсяном киселе, а любит тетушкой навеличивать. Больше, кажись, родни-то и не осталось. А вы с ним давно ли знакомы будете?

— С весны, - уклончиво отвечала я.

И спохватившись, добавила:

— Он меня очень выручил в нынешней поездке. Можно сказать, жизнь спас.

Василиса Андреевна кивнула с таким видом, будто спасать жизнь одиноких тридцатилетных девиц Илья Зарубин готов по пяти раз на дню и не против ночных дежурств. Обычное купеческое хобби. Вроде гольфа аристократов.

Желая расположить к себе Василису Андреевну и выведать побольше информации о Зарубине, я достала из саквояжа роскошный платок, купленный на ярмарке в Зарайске.

Как утверждал бухарский торговец, в составе только хлопок и шелк. Узоры и краски повторяли колорит восточного ковра. Благородный багряный фон, оранжевые лилии по углам, замысловатый сине-желтый узор в центре. А коснешься – руки невозможно отнять, так и тянет закутаться в мягкую гладкую ткань.

Угодила подарком. На щеках Василисы Андреевны загорелся румянец, рот приоткрылся и слова вымолвить не может, только восхищенные тихие возгласы издает.