Максим покосился на мужичка. Чем-то тот напоминал исхудавшего и побитого жизнью, но по-прежнему хитрого, увёртливого и даже не теряющего оптимизма лиса. Возможно, едва уловимой улыбкой на длинных губах. Или острым, словно принюхивающимся ко всему подряд, носу. Или светло-карим, с рыжинкой, живым и быстрым глазам.

— Как звать? — спросил он.

— Меня? — охотно откликнулся тот. — Олег. Фамилия — Лучик. Красноармеец Олег Лучик. То есть, конечно, бывший красноармеец. Как все мы здесь. Попал в плен под Вязьмой.

— Ещё под Вязьмой?

— Ну да. С тех пор по лагерям. Чуть не сдох. Да и сдох бы, но немцы узнали, что я умею рисовать и чертить и сделали предложение, от которого было трудно отказаться.

— Догадываюсь, — сказал Максим и протянул руку. — Коля. Тоже красноармеец… Бывший.

— Казак, что ли? Кубанка на тебе, гляжу.

— Дед был казак, — сказал Максим. — Отец — сын казачий, а я хрен собачий.

— Извини, — сказал Олег, которого Максим уже прозвал про себя Лисом. — Я-то по штабам больше. Карты там чертить, наглядная агитация, девок голых штабистам рисовать, — он хихикнул.

— Умеешь?

— А то, — ухмыльнулся Лис. — Тоже хочешь? Нарисую, даст бог.

— Нет, спасибо, — улыбнулся Максим. Чем-то этот бывший красноармеец Олег Лучик ему приглянулся.

Он сунул руку в карман полушубка, вытащил, завёрнутый в вощёную бумагу кусок хлеба, который оставил со вчерашнего ужина. Развернул, протянул хлеб попутчику. — Будешь?

Лучик воровато огляделся, схватил хлеб и в два укуса съел его, как не было.

— Спасибо, — сказал искренне. — Век не забуду.

— Schweigen! — раздался грубый окрик конвоира. — Nicht reden![263]

— Потом поговорим, — шепнул Максим и приложил палец к губам.

На станции уже ждал старый пыхтящий паровозик, к которому было прицеплено три вагона-теплушки и столько же открытых платформ. На каждой из них под брезентом угадывались силуэты танков.

Их колонну выстроили у вагонов в три шеренги.

Унтер-офицер из охраны в сопровождении двух солдат и одной овчарки прошёлся вдоль строя, считая военнопленных по головам.

— Гут, — сказал удовлетворённо и продолжил громко, перейдя на ломаный русский. — Сейчас мы открыть цвай вагон! Вы садить туда. Там есть печь и вода. Печь — топить. Нары — спать. Вам дать хлеб. Быть тихо. Кто шуметь кричать — того стрелять.

Он оглядел строй ледяным взглядом. Строй молчал.

Унтер-офицер махнул рукой:

— Macht auf![264]

Солдаты отвалили в стороны двери теплушек.

— Alles einsteigen![265]

Строй сломался, люди полезли по вагонам.

— Держись меня, — сказал Максим Лису и протиснулся вперёд, выставив локти.

Влез в теплушку одним из первых, быстро занял два места на нарах поближе к печке-буржуйке, установленной в центре вагона.

— Это твоё, — показал Олегу.

— Спасибо, — поблагодарил тот, усаживаясь. — Интересно, куда нас повезут?

— Приедем — узнаем, — пожал плечами Максим. — Но не думаю, что снова в лагерь.

— Почему?

— Вагоны утеплённые, с печкой. Даже дрова есть. Бак с водой. Хлеб обещали. Они хотят довезти всех в целости и сохранности, иначе запихали бы в обычные «телятники» и — мама не горюй.

Вагон заполнялся.

— Эй вы, фраера.

Максим поднял глаза.

Перед их нарами остановились трое. Один постарше, двое помоложе — справа и слева. Все трое худые, подвижные, словно на шарнирах, с хищными тёмными лицами уголовников. Пальцы — в синих перстнях-наколках. У того, что постарше, главаря, ножевой шрам на пол-лица.

— Это ты мне? — небрежно осведомился Максим.

— Тебе, тебе, — сказал главарь. — И корешу твоему. Собрали манатки и быстро канайте отсюда. Это наши шконки. Только клифт оставь — главарь кивнул на полушубок Максима. — Он мнекости согреет холодной ночью.

Максим почувствовал на себе тревожный взгляд Лиса.

Не ссы, Олежек, подумал. Всё нормально будет.

— Блатота недорезанная, — сказал Максим, чуть подобравшись. — По плодам их узнаете их[266]. Что, тюремные порядки решили здесь навести? Хрен вам по всей морде, а не ваши порядки. Проходите мимо, пока я добрый. Увижу или услышу вас ещё раз, добрым быть перестану.

— Ах ты сука, — главарь, как ему показалось мгновенно, выхватил из рукава заточенный до остроты шила гвоздь и ткнул им Максима в лицо, целясь в глаз.

Не попал, конечно.

Максим перехватил руку и сделал ей очень больно, одновременно соскакивая с нар.

Уголовник взвыл.

Не дожидаясь, пока его дружки сообразят, в чём дело, Максим ударил ладонью в основание носа одному, после чего развернулся и заехал локтем в горло второму.

Затем, чтобы не осталось ни малейших сомнений в том, кто здесь главный, ухватил первого уголовника за голову и от души врезал ему коленом по лицу, ломая нос и в кровь разбивая губы.

После чего подобрал с пола гвоздь-шило, сунул его в карман и, как ни в чём не бывало, уселся на нары.

Как раз вовремя, — в вагон заскочили двое немецких солдат с автоматами наизготовку. За ними появился унтер-офицер с пистолетом в руках.

— Скорее, господин унтер-офицер! — воскликнул Максим, вскакивая с нар. — Вот эти трое, — он указал на валявшихся на полу, хрипевших и матерящихся от боли уголовников, — хотели затерроризировать весь вагон и навести здесь свои порядки. Я не дал. Вот их оружие, — он протянул унтер-офицеру гвоздь-шило. — Наверное, умудрились спрятать при обыске.

— Имя? — спросил унтер-офицер.

— Николай, — отрапортовал Максим, вытягиваясь по стойке «смирно». — Николай Колядин.

— Кто может подтверждать его слова? — обратился унтер-офицер к заключённым.

— Так и было, господин офицер!

— Это блатные, уголовники, они первые напали!

— Он правду говорит! — послышалось со всех сторон.

— Гут, — сказал немец. — Всё так, как я говорить.

Он забрал у Максима отточенный гвоздь и кивнул подчинённым.

— Этих троих вывести и расстрелять, — сказал по-немецки.

Уголовники догадались и заголосили:

— За что, начальник! Мы не при делах! Эта подстава!

— Молчать! — прикрикнул унтер-офицер и угрожающе повёл стволом «вальтера» — Schnell![267].

Уголовников безжалостно выволокли из вагона.

Вскоре две длинные автоматные очереди подтвердили, что унтер-офицер слов на ветер не бросает.

В вагоне притихли.

Кто-то начал разжигать печку.

Снаружи доносились обрывки приказов, голоса военнопленных, убиравших трупы с платформы.

— Ну ты силён, Коля, — с уважением сказал Лис.- Уважаю.

— Это не я силён, это они слабы, — сказал Максим. — Уголовники всегда слабы, хоть и бывают опасны. Шакалы. Да и чёрт с ними, забудь.

Он вдруг понял, что не испытывает ни малейших угрызений совести. Прежний Максим Седых остался в далёком двадцать первом веке. Здесь и сейчас, на нарах в теплушке, в немецком плену, в начале февраля тысяча девятьсот сорок второго года сидел совсем другой Максим. По прозвищу Святой. Святой, умеющий убивать.

Но я убивал и раньше, подумал он. Там, возле Кушки, в бою с «томми».

Там было иначе, ответил он сам себе. Немного, но иначе.

Ещё через несколько минут охрана зашла в вагоны и всем раздали по ломтю чёрного хлеба из большой корзины. После этого двери в теплушку закрылись, раздался паровозный гудок, вагон дёрнулся и тронулся.

— Поехали, — сказал Лис и перекрестился. — С Богом.

— Ты верующий? — спросил Максим у Лиса.

— Я-то? — переспросил Олег. — Так-то не особо, но с тех пор, как на войну попал — уверовал. А ты разве нет? Казаки же все православные.

— Водку пью, в бога верую, — сказал Максим шутливо. — Хочешь, перекрещусь?