Утратили и покатились назад.

Точнее сказать, панически побежали, теряя остатки техники и людей.

Крупного окружения немцам удалось избежать, но остановиться и зарыться в землю они смогли только за линией Смоленск-Сумы-Запорожье.

Да и то лишь потому, что советским войскам была необходима передышка.

Всего же в этой Курской битве немцы потерли около полумиллиона человек убитыми, ранеными, пропавшими без вести и взятыми в плен, две тысячи четыреста танков и самоходных штурмовых орудий, почти полторы тысячи самолётов.

Наши потери составили триста двадцать тысяч человек, около двух тысяч танков и САУ и меньше тысячи самолётов.

Это была полная и безоговорочная победа для нас и сокрушительное поражение для немцев.

Поражение, после которого, фашистской Германии уже не суждено было поднять свою уродливую голову.

Больно кусаться она ещё могла. Но загрызть насмерть — нет.

Курская битва тысяча девятьсот сорок третьего года длилась пятьдесят дней и ночей — с пятого июля по двадцать третье августа.

Курская битва тысяча девятьсот сорок второго года заняла гораздо меньше времени.

Она началась двадцатого сентября, а уже одиннадцатого октября, в воскресенье, Рузвельт и Черчилль получили одинаковые телеграммы.

«Немецко-фашистские войска разгромлены на Курской дуге. Красная Армия стремительно идёт вперёд. Иосиф Сталин».

Уинстон Черчилль получил телеграмму в три часа двадцать минут дня. Сразу после обеда.

В Вашингтоне сейчас десять двадцать утра, прикинул он. Фрэнк[365] давно на ногах. В прямом смысле этого слова. Он и раньше не залёживался в постели, а уж теперь, когда выбрался из инвалидного кресла, и вовсе стал ранней пташкой. Кстати, и я стал просыпаться раньше да и чувствую себя гораздо лучше прежнего. Следует признать, что эти крохотные медицинские роботы из будущего действительно работают. Впрочем, я это уже признавал.

— Элизабет, — обратился он к своей секретарше, которая принесла телеграмму. — Соедини меня с господином Рузвельтом. Я имею в виду Президента Соединённых Штатов.

— Я поняла, господин премьер-министр, — сказала девушка. — Сейчас.

И вышла из кабинета.

Черчилль проводил глазами её ладную фигурку.

Нет, завести интрижку с собственной секретаршей, это слишком пошло. К тому же совсем не хочется обижать Клементину[366], она этого не заслуживает.

Привычным усилием воли он выбросил из головы непрошеные мысли и сосредоточился на телеграмме.

Она заставляла задуматься.

Хотя подобное развитие событий премьер-министр Великобритании уже не раз прокручивал в своей голове, но одно дело просчитывать возможные варианты и совсем другое, иметь дело с уже свершившимся фактом.

— Господин президент на проводе, — сообщила секретарша по селекторной связи.

— Спасибо, Элизабет, — поблагодарил Черчилль и снял трубку.

Эта линия радиотелефонной связи с Вашингтоном была надёжно защищена, и премьер-министр не боялся прослушивания.

— Привет, Уинстон, — услышал он бодрый голос Рузвельта. — Рад твоему звонку.

— Здравствуй, Фрэнк. Как здоровье?

— С тех пор, как наш друг Макс совершил это маленькое чудо, не жалуюсь. Самое главное — хожу! К чёрту инвалидную коляску! Я теперь хожу сам и приказал убрать её с глаз долой в самый дальний и пыльный угол. Непередаваемое ощущение — ходить самому. Непередаваемое.

— Вижу, ты весьма благодарен этому русскому, — сказал Черчилль.

— А ты — нет? — удивился Рузвельт.

— Отчего же, благодарен. Только я не забываю, что он русский.

— Брось, Уинстон, я знаю, что ты хочешь сказать. Погоди, давай сначала разберёмся с Гитлером и его бандой, а потом уже будем думать, как нам дальше жить с Советами.

— С Гитлером пока разбираются одни Советы. Ты получил телеграмму?

— Конечно. Дядюшка Джо открыто намекает, что тянуть со Вторым фронтом нам больше нельзя. К слову, я сам хотел тебе позвонить, ты меня опередил на пару минут.

— То есть, у тебя уже есть, что мне сказать по этому поводу?

— Да, у меня есть предложение.

— Сейчас ты скажешь, что мне опять нужно лететь через эту чёртову Атлантику, — проворчал Черчилль.

— Она не чёртова, она наша.

— Только хозяйничают там почему-то немецкие подлодки.

— Это временно. В общем, давай, садись в самолёт и прилетай. Думаю, надо собраться на относительно нейтральной территории. Например, в Канаде, в Квебеке. Как тебе?

— Квебек? Нормально. Хоть там и говорят по-французски. Кинг[367] не будет против?

— Я с ним уже поговорил. Он готов нас принять.

— Вот как, — сказал Черчилль. — Уже поговорил. Быстро ты.

— Время дорого, Уинстон, сам понимаешь.

— Да уж понимаю. Русских звать будем?

— В иной ситуации я бы сказал «нет», но с учётом фактора нашего друга Макса говорю «да». Причём именно его и нужно позвать, я считаю.

— Возможно, ты прав, — секунду подумав, сказал Черчилль. — Если не позовём, русские могут обидеться. А с Максом мы договоримся. Он показался мне умным человеком. А главное, готовым на компромиссы.

— Самое главное, Макс нам нужен. С ним нужно дружить. От него зависит будущее всего нашего мира. Надеюсь, ты это понимаешь.

— Как никто другой. Значит, договорились. Зовём Макса. И думаю, это будет предварительная конференция. Итоговую нужно делать где-нибудь на континенте. О! Например, в Тегеране.

— Отличный выбор, — согласился Рузвельт. — И уже туда пригласим дядюшку Джо. Со всем уважением.

— С чрезвычайным уважением, — сказал Черчилль. — Значит, договорились. Кто позвонит в Москву?

— Я, — сказал Рузвельт. — Позвоню и сообщу, когда тебе вылетать.

— Жду, — сказал Черчилль. — До свиданья и привет Элеоноре.

— До свиданья, — попрощался Рузвельт. — И ты передавай привет Клементине.

Максим вошёл в кабинет Сталина и привычно остановился, подумав, что за последнее время чаще он бывал только у себя дома, да и то не точно.

— Входи, входи, — приглашающее махнул рукой Сталин.

Вождь сидел за рабочим столом с дымящейся трубкой в зубах, быстро просматривал бумаги. Какие-то подписывал, на какие-то ставил пометки красным карандашом и откладывал в сторону.

— Проходи, садись.

Максим прошёл к длинному столу для совещаний, сел с краю.

Сталин просмотрел ещё пару бумаг, перевернул их лицевой стороной вниз, поднялся, пересел за стол к Максиму.

— Вот скажи мне, человек из будущего, мы когда-нибудь избавимся от бумажной волокиты?

— И да, и нет, — ответил Максим.

— Как это?

Максим объяснил, что для решения бытовых вопросов граждан вполне можно будет обойтись без бумаг, заменив их в будущем, электронными документами. Это весьма облегчит жизнь и государству и самим гражданам. Но до конца от бумажных документов избавиться не удастся. Особенно в вопросах политики и государственного управления.

— Да это и не нужно, я думаю, — закончил Максим. — Бумага есть бумага. Что написано пером — не вырубишь топором.

— Ясно, — произнёс Сталин. — Как дома дела? Как жена, дети?

— Дети здоровы, слава Богу. Жена собирается на следующий год восстанавливаться на медицинский факультет. Готовится.

— Да, помню, ты говорил. Помощь нужна с документами?

— Справляемся, товарищ Сталин.

— Это хорошо. Значит, ты готов снова лететь в Северную Америку?

— В США? — уточнил Максим.

— На этот раз в Канаду, — сказал Сталин. — Мне сегодня позвонил Рузвельт. Наша победа на Курской дуге, как я и предполагал, весьма его впечатлила. Его и Черчилля. Мне кажется, они созрели, чтобы открыть Второй фронт. Собирают по этому поводу предварительную конференцию в Квебеке, просят, чтобы ты прилетел. Настоятельно просят.