– Все, что ты хочешь узнать, уже находится внутри тебя, позволь этому выйти наружу, – прочитала Женя вслух то, что было написано по-русски.

Вторая фраза была намного длиннее, и Женя засомневалась, что это перевод, поэтому на всякий случай прочитала и латинские буквы.

По коже пробежал холод, волосы на теле встали дыбом, появились мурашки. Из ее рта вырывалось странное шипение – точь-в-точь как в фильмах, где ведьмы читают старинные заклинания. И только преодолев длинную витиеватую фразу на незнакомом языке, Женя с испугом подумала: «А не произнесла ли я то, что, вообще-то, не следовало произносить?»

Но было уже поздно.

Внезапно тело пронзила острая, нестерпимая боль – будто в живот вонзили нож. Женя вскрикнула, согнулась пополам и зажмурилась. Ее разрывало изнутри. Лоб покрылся холодным потом, руки задрожали. Боль, зародившаяся в животе, начала ползти вверх, как змея, то скручиваясь внутри, то вытягиваясь вдоль позвоночника. Женя чувствовала ее физически, будто внутри и правда появилось нечто чужое. А затем боль добралась до грудной клетки. Грудь сдавило, сердце стянуло в тугой узел. В следующий миг огненный спазм пронзил голову, словно кто-то неизвестный перехватывал управление ее телом. Женя упала на колени и заплакала. Но не от боли. От страха. Ей казалось, что кто-то копошится внутри нее. Все тело сковало непреодолимое напряжение, будто Женю поместили на электрический стул. Она металась по полу, пытаясь выбраться из себя, стиснув зубы, ожидая своего конца.

Но все закончилось так же внезапно, как и началось. Пять… шесть минут? Женя тяжело дышала, сердце все еще колотилось, но боль ушла, оставив после себя пугающую пустоту. Женя уже было обрадовалась и облегченно вздохнула, но стоило ей подняться и оказаться перед холстом, как в голове зазвучал женский голос. Незнакомка говорила по-английски, но Женя почему-то прекрасно ее понимала…

– С самого рождения меня преследовали странные и нелепые ощущения. Дикие и мерзкие. Будто я – не я. Долго я пыталась понять, что это значит, но истинное прозрение пришло лишь после смерти.

Часть II

Глава первая

С самого рождения меня преследовали странные и нелепые ощущения. Дикие и мерзкие. Будто я – не я. Долго я пыталась понять, что это значит, но истинное прозрение пришло лишь после смерти.

С чего начать? Ах да. Нас было двое. Близнецы. Калверт и Дебра Телфорды. Внук и внучка великого торговца картинами Гарольда Телфорда, дети Майкла Телфорда – человека без воли, без чести, без стыда.

Я – Дебра. И мой удел был предрешен с первого вздоха. Я жила в тени брата, дышала им, шагала вслед за более удачливым и красивым Калвертом.

Почему так случилось? Потому что я уродлива. Я говорю это не из жалости к себе, не утопаю в самоуничижении. Я называю вещи своими именами. И моя семья признавала это – иначе зачем бы им запирать меня на чердаке? Отгораживать от света, от людей, от всего мира? Делать пленницей в собственном доме? Хотя, быть может, дело не только в моем облике… Женщинам в этом мире отведено унизительное место. И уж тем более таким, как я.

Моих уродств было два. Первое заставило мою мать заплакать от жалости, а отца взреветь в испуге и потребовать «спрятать это чудовище в чулан».

Что же это было за уродство? Всего лишь заячья губа, волчья пасть или, как сказали бы доктора, двусторонняя расщелина губы. От ноздрей тянулись омерзительные пустоты, а посередине – кусок кожи, выпирающий и нелепый. Некоторые называют его хоботком. Как у слона.

Теперь я знаю, что уже тогда, в год моего рождения, можно было избавиться от этого недостатка. Но отец не позволил хоть кому-то увидеть меня, поэтому об операции не шло и речи. Мать молила его о пощаде, но Майкл Телфорд оставался непреклонным. Единственное, на что он согласился, – не сдавать меня в приют, а поселить на чердаке семейного особняка.

Заячья губа не единственный мой недостаток. По досадной ошибке лекаря мои ноги были сильно повреждены. Ходить я начала позже, чем брат, к тому же ужасно хромала, переваливалась с одной ноги на другую. Одним словом, ходила как пингвин. Так меня звала мисс Норма, которая ухаживала за мной и следила за моим физическим развитием. Жутко неприятная женщина. Она была карликом. Карликовость – тоже своего рода внешний недостаток. Но Норма высмеивала меня с такой остервенелостью, будто была первой красавицей Лондона. Я не обижалась на нее, но раз за разом задавалась вопросом: «Разве из-за своих особенностей мы не должны поддерживать друг друга?» Тем более, как я потом узнала, мама привела эту женщину к нам домой и позволила ей быть моей няней, потому что хотела найти мне «особенного» друга; такого, который мог бы искренне сочувствовать мне.

Однажды я услышала, как кто-то цитировал незнакомого мне писателя: «Только люди, пораженные одинаковым недугом, понимают друг друга»[35]. Но мы с Нормой были поражены разными недугами. Мое уродство было физического характера, она же была человеком без души.

Мама ошиблась, наняв Норму. Но я ее не осуждаю и не обижаюсь, потому что знаю: в отличие от отца, она обожала меня всей душой и хотела сделать как лучше; желала оставить кого-то подле меня.

Мамы не стало, когда нам с братом едва исполнилось по шесть лет.

Что до моих болезней, то, думаю, они последствия слабого здоровья. Иногда мне и вовсе казалось, что я один ходячий недуг, и однажды я узнала, отчего так произошло.

Помню, в один день, когда я была особо слаба, никак не могла выполнить обязательную программу упражнений и расплакалась, Норма с ненавистью пнула меня и выплюнула:

– Чего еще ждать от дитя греха?

– Какого еще греха? – спросила я.

Я могла стерпеть многое: все тычки, грубые слова и презрение на лице мисс Нормы – но никогда… никогда, клянусь Богом, не стерпела бы лживых слов о моей семье.

И тогда эта бесчестная женщина поведала мне страшную семейную тайну. Я даже представить не могу, откуда она обо всем узнала…

Оказывается, мой дедушка, Гарольд Телфорд, имел незаконную связь с некой девицей по имени Пегги. Она была то ли няней, то ли гувернанткой моего отца, Майкла. От этой связи родилась девочка. Не знаю почему, но мой дед не признал ее. Он выписал Пегги чек, и та исчезла на многие годы.

Я также не знаю как, но мой отец нашел эту девочку и соблазнил ее, а затем женился против воли деда. Девушку звали Изабелла. Это была моя мать.

Норма говорила, что однажды, перебрав бурбона, отец рассказал ей, как впервые представил свою будущую жену отцу, как наслаждался паникой в его глазах. Питался ею.

Думаю, Майкл Телфорд на самом деле никогда не любил мою маму. Ему также было плевать на здоровье будущих детей. Ведь никогда еще союз близких родственников не был благом. Никогда…

Взять хотя бы египетского фараона, гробницу которого нашли незадолго до того, как все в нашей с Калвертом жизни пошло прахом. Как его звали? Ах да, Тутанхамон. Недавно я узнала, что он тоже был ребенком родных брата и сестры и его тело, как и мое, было изуродовано множеством недугов. Получается, мы с ним «друзья» по несчастью.

Возможно, звучит громко, но я – человек, в чем-то повторивший судьбу фараона. И считаю, что это не совпадение.

Дело в том, что на моем чердаке хранились картины, оставшиеся от дедушки Гарольда, а также его архив. Я часто была предоставлена сама себе, и, когда мне надоедало рассматривать улицу в небольшое окошко чердака, я изучала дневники и письма дедушки. Как-то из одной из дедушкиных книг по истории Египта выпало письмо. Судя по всему, писала женщина. Она уверяла, что не винит Гарольда «за то, что произошло», а также что «тоже почувствовала присутствие темных сил» и в какой-то момент «они вскружили ей голову». Некоторые слова были так странны и ужасны одновременно, что я запомнила их наизусть: «Мистер Телфорд, не оправдывайтесь, я знаю и без вас, что не вы были со мной, а нечто, что проникло в ваше тело. Это нечто хотело того, что и получилось, – ребенка. Каким он будет, покажет время. Дай Бог, не чудовищем».