– В общем, раздевайся и проходи, расскажешь о себе. Сейчас поставлю чайник. Чувствуй себя как дома.

Женя повесила рюкзак на стойку для верхней одежды и огляделась. Обычная двухкомнатная квартира.

«Но почему мне кажется, что здесь, кроме нас, есть кто-то еще?» – мелькнуло в голове.

Женя стояла в небольшом коридоре, прямо была кухня, справа – ванная и туалет. Слева – продолжение коридорчика и две двери, ведущие в комнаты. В одной из них будто кто-то находился. Женя сама не могла понять, почему так думает, но отделаться от чувства, что некто прислушивается к ее дыханию, никак не получалось.

В квартире пахло цитрусами, и выглядела она как картинная галерея – на стенах в крошечном коридорчике висели холсты самых разных размеров и форм: прямоугольные, квадратные, круглые. Тут были копии экспрессивных картин Сесили Браун и меланхолия неизвестного Жене автора. Они, по мнению Жени, совсем не сочетались, напоминая американские горки чужих чувств: сначала душа наполнялась невероятной энергией и счастьем, а после тут же утопала во мраке и липком горе.

– Ты где? – послышалось с кухни. – Руки можешь помыть в ванной, она тут.

– Да, спасибо. Я немного зависла на картинах, – улыбнулась Женя. – Их нечасто встретишь в обычных квартирах. Хотя вы живете с художницей, поэтому вроде как ничего необычного.

«Что за ерунду я несу?» – подумала Женя.

– Браун – моя любимая художница, – подойдя к ней, сказала Полина, – поэтому ее работы висят на виду. А рядом – последние творения твоей сестры.

– То есть вы хотите сказать, это нарисовала моя сестра?

– Со мной можно на «ты», – мягко сказала Полина и продолжила после Жениного кивка: – В остальном – да. Это нарисовала Кира за последний год. Раньше она не выдавала таких шедевров. Только не говори ей, что я так сказала. Она может обидеться.

Висевшие на стенах картины Киры ужасали. Женя не узнавала «почерк» сестры. Казалось, жуткие шедевры рисовал незнакомец.

С холстов взирали чудовища без лиц и эмоций. Кровожадные сюрреалистичные сюжеты пробуждали внутри одновременно отторжение и восхищение. Женя остановилась возле одной из картин и с упоением и страхом начала вглядываться в беспробудный мрак – с холста на девушку смотрело человеческое существо, но вместо губ, глаз, носа, рта и бровей зияла черная как смоль дыра.

Женя фанатично рассматривала мазки, представляя, как это создавалось, и вдруг она заметила, что все линии были четкими и продуманными. Они напоминали математический алгоритм. Кира использовала незнакомую Жене технику – она проворачивала ворс кисти, создавая едва заметные круги из разных оттенков. Черный незаметно перетекал в темно-серый; темно-серый в светло-серый; тот, в свою очередь, в бледно-серый и, наконец, в белый. А после все начиналось сначала – от черного к белому. Каким образом Кире удалось создать гипнотическую картину, оставалось загадкой. При этом, отойдя чуть назад, невозможно было даже заметить четко выверенный алгоритм.

У Жени закружилась голова, но как только она перестала рассматривать работу сестры, стало заметно легче.

– Это тоже нарисовала Кира? – тихо спросила Женя, хотя и понимала, что ответ лежал на поверхности.

– Да. Ну что, чай? – беззаботно спросила Полина.

«Если Кира научилась так рисовать в Академии, я готова продать душу, чтобы туда поступить!»

Женя сглотнула подступивший к горлу ком и на ватных ногах последовала за Полиной, пытаясь понять, что сейчас испытывает – смятение, любопытство или печаль. Ее напугали последние работы сестры. Кира никогда такого не рисовала. Она не рисовала людей, и она не выносила сюрреализм. Изображенное на холстах было противоположно увлечениям Киры – той Киры, которую когда-то знала Женя.

Пока Женя пыталась осмыслить, почему Кира могла заинтересоваться сюрреализмом и где вообще сестра сейчас находится, Полина не замолкала ни на минуту.

– Ты вообще как к искусству? Вроде в теме, да? Мне тут один критик сказал, что нормальным людям нравится что-то в одном стиле, – слова Полины сочились ядом. – Ну, знаешь, вроде ярых почитателей импрессионизма, которые отрицают классическую живопись. Или классиков, на дух не переносящих кубизм. А я люблю все, поэтому на стенах в этой квартире можно найти и классику, и импрессионизм, и кубизм, и даже поп-арт. Многие ценители из-за этого считают меня странной. Но я уверена, это они с прибабахом! Они поголовно восхищаются импрессионистами, хотя импрессионизм – это не вершина искусства. В свое время художники этого течения сделали очень много, но их работы примитивные и легкие. Тебе так не кажется?

Женя пожала плечами, ощущая неловкость. Полина разбиралась в искусстве явно лучше, чем она сама. Женя всегда терялась и не знала, что ответить, когда ей задавали вопросы, в которых нужно было высказать четкую точку зрения. Ей казалось, что какую бы позицию она ни выбрала, та априори будет неверная. Она до дрожи в ногах боялась показаться глупой, поэтому чаще всего молчала.

«Я не дотягиваю до великих умов», – считала Женя.

– Садись. – Полина указала Жене на стул, а сама налила воды в черный электрический чайник, включила его и села напротив.

Их разделял черный стол, на котором стояли белая вазочка с сахарным печеньем и вычищенная до блеска фигурная пепельница.

– Не против, если я закурю? – спросила Полина.

Женя покачала головой, удивляясь пристрастию девушки. Она не ожидала, что у Полины могут быть плохие привычки.

Полина достала из кармана кимоно пачку тонких сигарет и нервно закурила. Женя только сейчас заметила, что все это время Полина вела себя странно. Она выглядела так, словно в ней боролись два чувства: ненависть и милосердие.

Чайник резко зашумел, будто вообразил себя ракетой на космодроме, а когда замолчал, на кухне воцарилась мертвая тишина.

Полина со скрипом отодвинула стул и встала. Только что закуренную сигарету она зажала в зубах.

Девушка подошла к кухонному гарнитуру и уверенной рукой достала две прозрачные чашки.

– Ты пьешь черный чай? Зеленого нет, – сквозь зубы спросила Полина, не переставая курить.

– Да, все нормально.

Полина вскрыла два пакетика и залила их кипятком. Одну чашку с чаем поставила перед собой, другую – перед Женей. А когда села, сомкнула пальцы на сигарете и затянулась.

– Так куда уехала Кира? Сейчас же самый разгар сессии у аспирантов.

Полина заерзала на стуле, убрала в пепельницу сигарету и взяла печенье. До этого, общаясь с Женей, она почти не разрывала с ней зрительного контакта, но после вопроса о Кире стремительно отвела взгляд. Жене даже показалось, что лакомство неожиданно заинтересовало соседку сестры больше, чем она.

– Думаю, Кира тебе сама все расскажет, когда приедет, – наконец произнесла Полина, так и не подняв взгляд и с упоением продолжая рассматривать печенье.

Повисло неловкое молчание. Женя поняла, что Полина больше не будет тараторить без умолку.

– Мне сейчас очень стыдно об этом говорить, – собравшись с мыслями, начала рассказывать Женя. Полина сразу подняла на нее встревоженный взгляд. – Я приехала в Питер на пару месяцев. Нашла квартиру, перевела хозяйке деньги, но она оказалась мошенницей. Трубку не берет, по адресу никто не живет. Деньги мне не вернут, жить негде. Очень неловко просить, но…

– Ты хочешь пожить у нас? – не дождавшись вопроса, спросила Полина.

– Если вы с Кирой не против.

– Я точно не против, – уверенно ответила та. – А Кира… Как она может быть против? Вы родные сестры, в конце-то концов. Хотя я до сих пор в шоке, что она мне не рассказывала о тебе. И кстати, вы с ней очень похожи. Будто близнецы, которые почему-то родились в разное время. Правда, твои волосы светлее, хотя длина и прическа – точь-в-точь как у нее. Обалдеть!

Женя с грустью улыбнулась.

«Как она может быть против? Вы родные сестры, в конце-то концов», – мысленно повторила она фразу Полины.

Женя не стала задерживаться у Полины. Та попросила ее вернуться с вещами до шести, ведь в это время ей нужно было уезжать, а ключи оставлять под ковриком в парадной было рискованно – слишком много подозрительных соседей.