Я зажала уши руками, бухнулась носом в пыль, но все равно четко расслышала выстрел и шум падающего рядом грузного тела. А спустя несколько мгновений последующей тишины над головой раздалось жаркое дыхание зверя. Приоткрыла глаз, разглядела оскаленную пасть и свесившийся меж нижних клыков красный язык.

«Пёс… охотник… спасенье!»

Следующая мысль была о Тимофее. Надо подняться и оказать первую помощь, остановить кровь. Так же на карачках, путаясь в юбке, поползла на обочину, где виднелось длинное тело атамана. Тимофей опирался на него, зажимая ладонь к ране. Лицо и рубаха в алой чужой крови, глаза дикие, шальные.

Страха и брезгливости у меня не было. Оторвала до конца рукав мятой блузки, протянула ему.

— Зажми пока… Я сейчас еще дам… Ой, Тимоша, держись! Ой, держись, ради Бога!

Он ничего не говорил, смотрел поверх меня в сторону дороги и вдруг широко улыбнулся, будто приветствуя давнего друга. Я оглянулась и тоже онемела от радости. Зарубин в ответ удивленно расширил глаза, молча кивнул, достал из охотничьей сумки фляжку.

— На-ко, хлебни пшеничной, паря! Веселее будет.

Тимофей жадно присосался к горлышку - кадык быстро задергался на жилистой шее, но Зарубин дал ему сделать только три глотка, после приказал задрать рубаху и показать рану, куда выплеснул остатки водки.

Бинт для перевязки у него тоже нашелся, знающий человек налегке по лесам не ходит.

— Как же вы так попались, Алена Дмитриевна? – наконец сдержанно обратился ко мне.

— Спаситель наш, если бы не вы… - растеряла все слова, разреветься хотела, но глаза сухие, горячие, в горле противно першит и странная слабость во всем теле.

Так бы лечь и в небо поглядеть. Темное, грозовое.

Зарубин обеспокоенно наклонился ко мне, легонько потрепал за щеку.

— Ну-ну, чего это вы удумали? Беленькая какая… Не тронули вас?

— Нет, - тихо сказала я. – Архипа найдите. Лошади понесли, он в повозке. Только бы живой. А песик у вас хороший... да...

— Умница он у меня! - похвалил Зарубин. - Настоящий меделан, коих мало нынче. А все же я на вашу песню пришел к дороге, Алена Дмитриевна.

— Не только вы... - я обтерла лоб Тимофея намоченным в воде платком и укорила навзрыд:

— Что же не велел мне молчать? Проехали бы тихонько, может, беда стороной прошла.

— Песни ваши люблю, - пошевелил он разбитыми губами. - И виноват. Бог меня наказал сами знаете за что... Простите, Алена Дмитриевна.

Он закрыл глаза и повалился на бок. Я затряслась, обхватила его голову руками, умоляюще обратилась к Зарубину.

— Что же делать, Илья Гордеевич?

— Перевязали натуго, кровь уняться должна, а в остальном как Господь рассудит.

Прерывая наш разговор, пёс вздыбил шерсть на загривке, пригнул лобастую голову и глухо заворчал в сторону леса. Зарубин перехватил ружье, но скоро развел руки.

— Тубо, Кучум! Свои.

На обочину легко выпрыгнул крупный мужчина в простой холщовой рубахе и серых портах, на плече висела одностволка.

— Здорово, Гордеич! Я на обход вышел - чую, шумят, палят… Дай-ка, проверю, - он оглянул дорогу в бурых пятнах крови и сокрушенно покачал головой. - Матерь Божья! Экое побоище!

Карие глаза его, однако, смотрели, без тревоги и страха, с холодным любопытством человека, прошедшего, как сказал бы Архип, «Крым и Рым».

— Знакомься, Фома, - это барыня из самой Москвы. Алена Дмитриевна Третьякова, ныне удачно спасенная от разбоя, - пояснил Зарубин.

Представил мне лесника и указал на Тимофея.

— Возница ранен. Помню его по Жуковке. Лихой парень. Надо помочь.

— И Архипа… Архипа найдите моего, - слабым голосом просила я.

Мужчины углубились в лес нарубить жердей и еловых лап для изготовления носилок. Решено было перенести Тимофея к Медвежьему логу. Опасливо косясь на недвижимые тела разбойников, я собрала в растерзанный ридикюль деньги, бумаги и украшения. Порадовалась, что травки Егория целы и пакет с лекарствами сохранился.

Поражалась спокойствию Зарубина и Фомы. Можно подумать, каждый день борются с местными душегубами, а после складывают на обочине их останки. Зарубин даже пытался со мной шутить.

— Что-то вы приуныли, Аленушка? Понес бы вас на руках, да, видите, заняты.

Я жалко улыбалась сквозь слезы, ковыляя за носилками. Ридикюль казался тяжелой ношей, а ведь почти пустой, саквояжи с вещами и корзина с продуктами в бричке уехали.

«Архипушка, где ты, дорогой человек? Сидел бы сейчас в московском дворике, курил табачок… Нет, приспичило Алене искать приключения на турнюр!»

Темно-коричневый пес бежал рядом, словно ему поручили меня охранять.

— Как вы назвали породу, Илья Гордеич?

— Чистый меделан. С такими псами прежде помещики медведей травили. Силища немеряна и отваги хватает, а добрый с домашними и прекрасный сторож. Второй год со мной.

Зарубин отвечал сквозь зубы, отчего я сделала вывод, что носилки с Тимофеем тяжелы, а дорога до избушки лесника неблизкая. Надо экономить силы.

И все бы ничего, да стал накрапывать дождь, а у меня блузка рваная, левого рукава вовсе нет. Кое-как прикрыла плечи шейным платочком. Зарубин заметил, велел Фоме остановиться. Тужурку с себя стащил и передал мне.

— И как раньше не догадался... Плохой из меня кавалер.

— Не надо другого, - грустно сказала я.

Щеки мокры - не то слезы, не то дождинки, а у Зарубина глаза ясные, смотрят прямо в душу.

— Терпи, Аленушка, скоро дойдем.

В избе лесника поскрипывала зыбка, хныкал новорожденный малыш. Уже знакомая Ульянка суетилась по хозяйству, нарезая толстыми ломтями серый подсохший хлеб. Качнет братишку раз-другой и снова к столу. Радовалась нечастым гостям, угодить хотела.

Я невольно зажала нос от духоты и кислого запаха нестиранного белья, грудой лежащего на полу.

— Здорова ли хозяйка? – тихо спросил Зарубин.

— В горячке лежит, - буркнул Фома.

— Плохи дела… Чем лечишь?

— Полынь и пастушью сумку запарил, все одно проку нет. Бог милостив, может, спадет к утру лихорадка. Или останемся сироты...

Фома тяжело вздохнул, могучие руки бессильно упали вдоль тела. Покрасневшие глаза с тоской оглядывали тряпичную занавеску, за которой находилась постель жены. Оттуда не доносилось ни звука.

«Им теперь и так не до нас, еще и раненого выхаживать придется» - подумалось мне, а вслух сказала:

— Илья Гордеевич, что вы планируете делать? Надо Тимофея поскорее доставить в Жуковку, и женщине привезти врача.

— Фома пойдет в деревню за подмогой.

— А мы? – наверно, вопрос мой звучал наивно.

— Вы же не боитесь в лесу ночевать? – жестко усмехнулся Зарубин. – По соседству с разбойничьим логовом.

— Каким таким логовом? – нахмурилась я.

«Шутки сейчас неуместны!»

— Извольте посмотреть сами, - сухо предложил Зарубин.

И хоть я очень устала, с удовольствием вышла за ним на двор из душной избы.

— Сторожи, Кучум!

Верный пес, тронувшийся было с места, замер, провожая взглядом хозяина. Не оглядываясь, Илья Гордеевич миновал забор и углубился в заросли ольшаника. Оттуда позвал меня:

— Не потеряйтесь, Алена Дмитриевна! Дайте руку.

— А по дороге Аленушкой называл, - тихо укорила я, глядя под ноги, чтобы не поскользнуться на сплетенье корней и веток.

— Ой! – чуть не свалилась в яму, размером не больше коровьего копыта.

Зарубин оказался рядом, поддержал меня за талию, раздвинул впереди кусты, и я увидела, что стоим мы на краю глубокого оврага с пологими краями и заросшим дном.

— А на том берегу по слухам батька мой гнездышко свил, - жестким шёпотом пояснил Зарубин. – Для себя и лихих подельничков.

Я прищурилась, силясь разглядеть на другой стороне оврага темные бревна постройки, потом перевела взгляд на спутника и строго сказала:

— Это старый трактир? Вы шутите насчет отца? Или сами верите, что он был разбойником, как те… на дороге?