Во время очередной командировки на фронт (которую, честно говоря, он сам инициировал), Максим посетил 265-ю истребительную авиационную дивизию. Сейчас, в августе сорок второго года, ею командовал Герой Советского Союза подполковник Коробков Павел Терентьевич, бывший командир 12-го истребительного полка 64-й авиадивизии, с которым у Максима было связано столько воспоминаний.

— Глазам не верю! — воскликнул Коробков, когда Максим явился в штаб дивизии. — Коля! Свят!

Он раскинул руки и двинулся навстречу.

— Дважды Герой! Орёл! — он отодвинул от себя Максима, оглядел. — Вижу, ты и в НКВД времени не теряешь. Старший майор государственной безопасности! Обогнал меня в чинах, обогнал. Ну, садись, рассказывай. Погоди, ты голодный? Чаю? Или покрепче чего-нибудь?

— Спасибо, Паша, сыт. Чаю можно, а покрепче позже выпьем.

— Как скажешь, — Коробков крикнул ординарцу принести два чая и ещё раз с улыбкой оглядел Максима. — Нет, ну чистый орёл, Коля!

— Орёл, орёл… Заладил. Давай проверим, орёл я ещё или уже не очень?

— Не понял, — признался Коробков.

— Товарищ подполковник, — Максим поднялся. — Разрешите представиться. Старший майор государственной безопасности, член Государственного комитета обороны и чрезвычайный комиссар по особым поручениям Максим Седых.

Коробков смотрел на него, приоткрыв рот с таким детско-изумлённым выражением лица, что Максим засмеялся.

— Спокойно, Паша, — сказал он. — Сейчас всё объясню.

— Да уж, пожалуйста, объясни, — попросил Коробков.

Максим посмотрел на часы. Стрелки показывали семнадцать тридцать пять.

— А знаешь что, — сказал он. — Дело к вечеру, мне у тебя всё равно минимум до завтра оставаться, а рассказ длинный и без поллитры в нём хрен разберёшься. Так что давай чего покрепче.

Вскоре ординарец накрыл нехитрый стол.

— Спирт, водка, коньяк? — осведомился Коробков.

— Сам что будешь?

— Предпочту коньяк. Он у меня хороший, армянский.

— пропел Максим.

— Это откуда? — с улыбкой спросил Коробков.

— Из песни про пикирующих бомбардировщиков.

— Не слышал такой. Споёшь?

— Да я сам всего один раз слышал, всех слов не запомнил, — отговорился Максим.

— Чтобы ты да не запомнил? — не поверил Коробков.

Только подняли по первой за встречу, как за открытым по случаю хорошей погоды окном взвыла сирена воздушной тревоги.

— Воздух! — прорвался следом за ней чей-то заполошный крик.

Ударили зенитки.

— Твою мать, — Коробков поставил на стол стакан и схватил телефон. Крутанул ручку.

— Это Коробков! — гаркнул в трубку. — Что там?

Несколько секунд слушал доклад, потом с чувством сказал:

— Раз-зявы. Всех накажу! Дежурному звену — в воздух, остальным — в укрытия! Подготовить мой самолёт.

Бросил трубку, встал из-за стола:

— Извини, Коля, сам видишь. Отобьёмся — продолжим.

— Я с тобой, — сказал Максим. — Самолёт дашь? Новый, Ла-7?

— Все заняты, Коля, нет свободных, извини.

Сирена за окном продолжала орать. Бахали зенитки. Максим услышал приближающийся звук моторов.

— Ю-88, — определил он. — Штук пятнадцать-восемнадцать. И с ними четыре звена «мессеров». Конкретно — «фридрихи». Одним дежурным звеном не справиться, Паша.

— Твою мать, — повторил Коробков и снова потянулся к телефону.

— Коробков! — крикнул в трубку. — Запасным звеньям и всем, кто готов — воздух! Что? Как — сломал? Чёрт знает что. Какой бортовой номер? Восемь? Сейчас пришлю вам лётчика. Он старший майор госбезопасности, но вы на форму внимания не обращайте. Лётчик — от бога. Фамилия… — он прикрыл трубку ладонью. — Как ты, говоришь, твоя фамилия теперь?

— Седых, — сказал Максим. — Максим Седых.

— Максим Седых. Приготовьте ему парашют, скоро будет.

Он бросил трубку на рычаги.

— Сержант Матюхин бежал к самолёту по тревоге, споткнулся, упал и сломал палец на правой руке, — сообщил. — Ты можешь себе такое представить?

— Значит, дашь самолёт?

— За мной, — скомандовал Коробков. — Время не ждёт. Твой — «восьмёрка». Позывной тот же — Святой.

На «виллисе» Коробкова они домчались до лётного поля. На взлётную полосу, один за другим, выруливали истребители, а первые, поднявшись в воздух, резко набирали высоту, ложась на боевой курс.

— Вон твой, — показал Коробков, выскакивая из машины.

— Спасибо, — поблагодарил Максим и кинулся к самолёту.

Возле машины уже ждал молодой авиамеханик с парашютом и лётным шлемом.

Максим пригляделся.

— Сорокин? Владлен?

— Ой, — сказал механик. — Товарищ млад… то есть, простите, товарищ старший майор государственной безопасности! Это вы? — Сорокин попытался принять стойку «смирно».

— Да брось ты! — воскликнул Максим, приобняв своего бывшего механика. — Живой, здоровый, я рад. Давай парашют и шлем, потом поговорим. Машина готова?

— Готова.

Максим взлетел, когда первые «юнкерсы» уже вплотную приблизились к аэродрому.

Дежавю, подумал он, беря ручку на себя. Помнится, я уже попадал в похожую ситуацию там, на Дону, у Кулешовки. Только теперь у меня машина намного лучше. Ну, держитесь, сволочи. Святой в воздухе.

Максим уже летал на Ла-7. Это были тренировочные полёты в тылу, на заводском аэродроме. Но их хватило, чтобы оценить достоинства машины.

Скороподъёмность, маневренность, скорость на малых и средних высотах — все эти характеристики намного превосходили ЛАГГ-3. А уж о «ишачке» и говорить не приходилось.

Но самое главное, самолёт превосходил Messerschmitt Bf 109 °F-4, он же «Фридрих».

У земли Ла-7 разгонялся до шестисот километров в час.

На высоте пять-шесть километров — до шестисот восьмидесяти.

Против пятьсот тридцать пять и шестьсот двадцать у «Фридриха».

Существенная разница не в пользу последнего.

Да, у немецкой машины были выше скороподъёмность и потолок, но по манёвренности он проигрывал Ла-7.

Как и по времени нахождения в воздухе.

Как и по вооружению.

Три 20-миллиметровые скорострельные пушки Б-20 общим весом залпа три с половиной килограмма в секунду на Ла-7 против одной 20-миллиметровой пушки MG FF/M и двух пулемётов MG 17 на «Фридрихе» говорили сами за себя.

Конечно, как это всегда и бывает, очень многое зависело от таланта и умения пилота. Но и здесь с Максимом мало кто из немецких асов мог сравниться. Да, пожалуй, и советских тоже.

Он даже не подозревал, как соскучился по настоящему воздушному бою.

Когда полностью сливаешься с машиной, и её крыло, хвостовое оперение, мотор и пушки становятся твоим прямым продолжением.

Даже в «сверхрежим» переходить, кажется, не надо — настолько обостряются все чувства.

Всё же он перешёл.

Азарт азартом, но Людмила, дети и Родина сильно расстроятся, если с ним что-нибудь случится.

«Может быть, ты адреналиновый наркоман, Максимушка? — пришла мысль. — Воевал, воевал, ходил по краю, испытывал острые ощущения и доиспытывался до того, что теперь жить без них не можешь?»

— КИР, — позвал он.

— Здесь, — тут же ответил верный КИР.

— Как думаешь, я адреналиновый наркоман?

— Чушь, — ответил КИР. — Просто ты молод, из тебя энергия бьёт фонтаном и характер соответствующий, чтобы её тратить.

— Соответствующий — это какой?

— Деятельный. Восточная созерцательность тебе не свойственна. Тебе действовать надо.

— А почему меня постоянно в бой тянет?

— Потому что сейчас война, а бой — квинтэссенция войны. Вспомни, зачем ты пошёл в космонавты, а потом пробился в испытатели нуль-звездолёта. Потому что любишь быть на острие. В футбол кем играл?