– Ты сойдешь с ума только в том случае, если отчетливо услышишь ее голос в своей голове. Сейчас же это всего лишь предположения, поэтому не переживай, Норма, все будет хорошо.

– Спасибо, обнадеживает. И если позволите, у меня есть еще один вопрос. Точнее два.

– Задавай.

– Где картина и кисточка?

Профессор встал, подошел к рабочему шкафу и отворил дверцу.

– Когда-нибудь Женя сама придет за сюрреалистичными глазами, и я отдам их ей. Что до кисточки… Скоро я лечу в Египет и верну ее законным владельцам.

– Оу!

– Какой второй вопрос?

– Откуда ваш шрам?

– Я с ним родился. Думаю, это плата за Дебру. За то, что, пока она страдала из-за болезни, я кичился своей красотой. Арсений, не надо на меня так смотреть… ты на самом деле не знаешь Калверта. Он обожал себя: свое лицо, фигуру, манеры, голос… В детстве он боялся Дебру, когда подрос – гордился, что лучше нее. – Профессор в задумчивости провел пальцами по шраму. – Мой тебе совет: относись к людям независимо от того, как они выглядят. Самое важное – душа. Остальное – пыль. В конце концов, не тело перерождается, а то невесомое, чего практически не видно.

– Но с Деброй на Неве было иначе – мы видели ее душу, – возразил я.

– Да, с Деброй, как ты понимаешь, было исключение… Мы столкнулись с ее худшей частью.

– Кстати, интересно. Получается, Дебра разделила свою душу на хорошую и плохую части. Женя родилась с хорошей… но я бы не назвал ее ангелом.

– Ничего удивительного. Даже чистая душа способна покрыться сажей и почернеть. Все в руках самого человека. Только он решает, каким будет. Женя родилась чистейшим человеком, но не смогла остаться им. Реальность не щадит никого.

– Получается, теперь она станет злее? С точки зрения математики, теперь в ней больше зла, чем добра. Баланс нарушен.

– Как бы там ни было, до случившегося на Неве она была чересчур доброй. В ней находилось зло, но в минимальных количествах. Сейчас с ней ничего плохого не случится. Она станет сильнее, это да. Перестанет тянуться к людям, слепо доверять им. Будет плевать на мнение окружающих. Ее новое «зло», думаю, будет именно таким.

– А вы? Что станет с вами?

– Я начал стареть, – улыбнулся Ян. – И теперь хочу пожить как обычный смертный человек. В этом есть нечто необыкновенное. Я понял это только сейчас. Когда осознаешь, что жизнь конечна, начинаешь ее ценить.

В тот день я поклялся себе, что никогда не расскажу Жене, кто она такая. Но над словами Яна задумался. Он был прав – еще до всей этой мистической вакханалии я хотел писать биографию Телфордов. Видел в этом смысл жизни – так сильно меня поглотила личность Гарольда. Все перевести в выдумку? Это казалось вполне логичным ходом. Хотя я переживал из-за его предложения «рассказать на страницах всю правду о Жене, но утаить главное». А еще: «Можешь в самом конце романа написать, что я назвал Женю сестрой, но объясни это красивым сюжетным поворотом. Она не придерется». Я считал, что опасно так поступать. Но в итоге решил рискнуть. Уж больно соблазнительной мне показалась идея написать якобы вымышленный роман. Но он не вымышленный. Документальный.

Яну стоит отдать должное – после разговора с ним я стал меньше тревожиться за Женю. А когда вечером этого же дня предложил ей порисовать, заметил, как в ее глазах мелькнула искра радости. Всего на секунду, но она там была. Женя ничего мне не ответила, но я принес ей холст, новую палитру, только что купленные кисточки и ее любимые масляные краски. Дежурить в комнате я перестал. Женя осталась в одиночестве. Думаю, мое отсутствие тоже придало ей уверенности. Может быть, даже подсознательно. Когда я постоянно терся рядом с Женей, она понимала – ей угрожает опасность от собственных рук. Я ушел, а значит – все хорошо.

Мое отсутствие помогло.

На следующий день Женя пригласила меня в комнату, чтобы я оценил ее картину. Когда я шел к ней, заочно знал, что она должна была нарисовать что-то фантастическое – Женя всегда была безумно одаренной личностью, но теперь… многое изменилось. И для нее – в лучшую сторону.

– Так, нарисовала на скорую руку, – смущаясь, сказала Женя.

Она отошла к окну и начала смотреть на улицу. Я же встал перед мольбертом.

Картины редко заставляли меня плакать. Да, многие трогали за живое. Были вещи, влюбляющие в себя до безумия. Такие картины я мог пересчитать по пальцам одной руки. Но то, что нарисовала Женя…

Эти строки я прочитал еще несколько лет назад в книге Донны Тартт «Щегол». Она писала, что по-настоящему картины любят не за универсальность образов или за то, что на них отражены общечеловеческие ценности. По ее словам – и она права, – настоящие шедевры любят за чувства, которые они вызывают, и за шепот: «Эй, малый. Да-да, ты». И за «Я твой, твой. Я был создан для тебя». Новая картина Жени была из этого редкого десятка.

Она нарисовала рассвет в стиле импрессионизм – как первые лучи солнца пробиваются сквозь открытое окно, касаются тюля, ложатся на пол. Я глядел на холст, и мне казалось, что я нахожусь в картине, ведь чувствовал дуновение ветра, вибрацию редко проезжающих мимо машин (хотя ничего из этого нарисовано, конечно же, не было). Яркая, но в то же время спокойная цветовая палитра, хаотичные, но уверенные мазки. Нельзя передать словами то, что я испытал. Но чувства были такие, будто я лег в мягкую постель после трехнедельного похода по горам.

– Это великолепно, – наконец сказал я.

– Правда? – Женя растерянно повернулась ко мне. Она выглядела все еще болезненно, но легкий румянец на щеках давал надежду на лучшее. – Долго думала, что нарисовать. И в итоге просидела перед холстом чуть ли не до утра. А потом этот рассвет… я выбрала его.

– И правильно. – Я улыбнулся, подошел к ней и приобнял за плечи. – Купить еще холстов?

Она аккуратно убрала мою руку со своего плеча и покачала головой:

– Спасибо, не нужно.

– Но почему?

– Мне скоро уезжать в Камск. Не потащу же я эти холсты с собой.

«Ну вот. Она уже почти готова вернуться домой. Это хороший знак».

Я опустил глаза и начал думать, что ответить. Хотел было сказать, мол, я заберу их с собой в Париж, но звучало бы это смешно – я еще сам не до конца понимал, что меня ждет в Европе. Я не мог везти с собой для продажи холсты никому не известного молодого российского художника. Как бы прекрасны они ни были, во Франции они никому не сдались.

– Не забудь подписать картину, – не найдя подходящих слов, сказал я. – Такое нельзя держать без авторства.

– Хорошо, – ответила Женя и грустно улыбнулась.

Оказывается, она пыталась ее подписать. Не получилось. Буквы были не те. Имя не то. Она их закрасила, но мне об этом ничего не сказала.

Только примерно через полгода Женя в сообщениях рассказала мне, что подписывает свои работы псевдонимом Скарабей. На фоне этого у нее начала развиваться паранойя: она считала, что ее разум принадлежит другому человеку. Но примерно через год ее покинули и эти мысли.

В целом да, именно первый год был для Жени самым трудным периодом. Она напоминала новорожденного ребенка, который почему-то уже умеет ходить, говорить, но вместе с тем изучает мир и удивляется всему, чему только можно. Прислушивается к окружающим и к себе, пытается понять суть многих вещей.

Смерть сестры тоже по ней сильно ударила, но реакция была странной – она явно запрещала себе страдать. Даже, можно сказать, закрылась от этой темы. Боль была такой невыносимой, что легче было прятаться от нее, чем признать, что она следует за тобой по пятам. Опять-таки много позже Женя рассказала мне, что просыпалась, жила и засыпала с мыслью о том, что сестры больше нет, но при этом она не повторяла свою ранее излюбленную фразу: «Я теперь одна, меня бросили». Женя чувствовала целостность, и эта целостность была щитом, благодаря которому трагичным внешним обстоятельствам не удалось добраться до сердца девушки и разбить его вдребезги. Но на нем появились раны. Хотя с ранами жить можно. Они зарубцовываются.