– Я не смогу быть с ней всю жизнь. У меня работа и еще…

– Всю жизнь и не нужно. Пары недель будет достаточно. За это время верни ее к творчеству, побуди взять в руки кисточки. Искусство ее вылечит. Я гарантирую это. Душу художника может спасти только творчество. Когда она оправится, то поймет, что в ней ничего плохого нет. Наоборот – она наконец почувствует себя целостной. Повторюсь: целая душа лучше, чем половина.

– Почему вы рассказали мне о ее реинкарнации?

– Почему бы и нет. – Профессор пожал плечами. – Ты же, как я знаю, хочешь написать историю Телфордов. Но есть проблема – о Дебре никто не знает и не узнает, потому что начнешь доказывать людям то, во что сложно поверить, – упекут в психушку. Подумай о том, чтобы написать мистический роман. И там все расскажи как на духу. И о Жене расскажи. Только постарайся сделать так, чтобы ключевые моменты она не знала. Например, не описывай наш разговор. Вот и получится: и ей вреда не причинишь, и сделаешь то, о чем грезил ночами, – расскажешь людям о секрете семьи влиятельного британского торговца картинами. Будут вопросы – всегда можешь ко мне обратиться. Многое смогу рассказать по старой памяти.

– Но откуда вы обо всем этом узнали? То есть… почему были так уверены, что Женя – это Дебра, когда вручали ей заклинание на кладбище?

– Сам я ничего не узнавал, меня привела к твоей подруге заключенная в картине сестра. Это с ее помощью я искал потерянную часть души. Очень долго искал, не один десяток лет. Осколок души направлял меня. Иногда, правда, ошибочно – я о тете Жени. Дебра чувствовала, что переродилась в этой семье, и, как я считаю, не хотела терять ее из виду. Я не думал, что все так трагично закончится… Ошибся. Надо было просто следить за семьей и ждать встречи с Женей. Отсюда ответ на вопрос, который ты, возможно, хочешь задать: «Почему я всегда продавал картину на блошиных рынках?» Тут все проще простого – Дебра, заточенная в картине, знала, что не переродится в семье миллионера. Я не мог предлагать картину за космические суммы, хотя, по правде, она и вовсе бесценна.

– Все равно не понимаю. Как вы слышали свою сестру? Как узнали о своей прошлой жизни?

– Я родился в тысяча девятьсот тридцать восьмом году в Ленинграде. И с тех пор больше не умирал.

– Что, простите?

– Мое лицо. – Ян прикоснулся пальцами к щекам. – Разве тебе не кажется, что я выгляжу слишком молодо для человека, который должен был родиться в тысяча девятьсот восемьдесят втором? А в моих документах стоит именно эта дата.

Все дело в Дебре и ее картине. Изначально в рисунке было не только ее Ка, но и мое. Вспомни, «Дьявольские глаза» – это мужчина и женщина, то есть я и Дебра. Когда сестра рисовала, она так сильно желала меня воскресить, что неосознанно призвала неупокоенную душу и, видимо, вложила какую-то ее часть в мужской облик.

– И где теперь ваш осколок? – обомлел я.

– Его нет, – пожал плечами профессор. – Думаю, злая часть Дебры поглотила его чуть ли не сразу.

– Когда вы переродились?

– Увы, этого не знаю. Может, это совпало, а может, и нет. Дебра из картины не уточняла, просто сообщила, – хохотнул Ян, а после серьезно продолжил: – Что до моей новой жизни и воспоминаний, то о Калверте я узнал, еще будучи мальчишкой. Сначала мне снились странные сны, потом они превратились в галлюцинации. Я мог идти по улице и видеть не блокадный Ленинград, а вспышки фотокамер или еще что-то не свойственное ребенку. Кстати, именно разговоры с сестрой помогли мне пережить войну. Тут тоже надо сказать спасибо Дебре. Также она каким-то образом постаралась, чтобы я до секунды вспомнил свою прошлую жизнь. Это стало одним из моих проклятий за ложь и былую праздность.

Да, все всплывающее в сознании шокировало меня, я даже несколько месяцев не выходил из дома, пытаясь справиться с потоком мыслей и картинок. В подробности вдаваться не буду, но, поверь, Арсений, это было ужасно.

А примерно в тридцать лет я понял, что не старею. Менялся лишь мой взгляд – он становился более глубоким. Поэтому вскоре при знакомстве мне стали давать «от двадцати пяти до тридцати пяти». К тому времени я уже не обращал внимания на странные вещи, принимал все как должное. И, как и в прошлом воплощении, начал вести праздную жизнь. Тем более работа позволяла – я выбился в арт-дилеры. Кутил я долго, несколько десятков лет. В это время менял страны и континенты, обзаводился полезными знакомствами, которые помогали с документами. Но…

– Но в какой-то момент вам стало скучно? – не выдержав, перебил я.

– Не совсем. Просто я понял, что устал. Развлечения, женщины, путешествия. И так по кругу. По кругу. По кругу. Вроде что-то меняется, но по факту – ничего. Для меня был открыт весь мир, а я чувствовал себя заключенным. Будто маленький мальчик, запертый в комнате. И тогда я вспомнил о Дебре и о картине, в которой находилась часть ее души, начал копаться в египетской мифологии, своей памяти и думать, как быть. Потому что умереть не получалось, хоть ты тресни. Так я понял, что освободиться смогу только после того, как освобожу Дебру, то есть соединю две половины души. Благодаря работе я быстро отыскал «Дьявольские глаза». Это случилось в нулевые. А потом мы с Деброй начали искать человека со вторым осколком.

Я никому не хотел причинять зла. Ни Алине, ни Кире. Повторюсь, сестра Жени не должна была умирать. Это ошибка. Как и то, что погиб тот мальчик… Марсель. Он вообще никак не должен был фигурировать в этой истории. Но, видимо, тоже захотел завладеть гением Дебры.

Ян замолчал, а мне все казалось, что он говорит. Я воспринимал его голос как нарастающий шум, который проник в меня и завладел разумом. Неверие смешивалось с полной убежденностью в том, что так и было, профессор не врет.

Пустота, я ощущал внутри пустоту. Я будто оказался в космосе без скафандра и кислорода.

Мне потребовалось несколько минут, прежде чем я смог снова говорить.

– Получается, Женя может быть не первой реинкарнацией Дебры? – тихо спросил я. – Просто столько лет прошло. Вы-то родились так давно…

– Да, к сожалению. У Жени третья жизнь, но о второй я ничего не знаю.

– А Кира… она как-то фигурировала в вашей с Женей прошлой жизни? В той, в которой вы были близнецами?

Мужчина пожал плечами.

– Этого мне тоже никогда не узнать. Дебра могла чувствовать только свою часть, а мое проклятие… оно никак не помогает определять, кто кем был в своих прошлых жизнях. Не исключено, что и ты знал Дебру. Есть теория, что с самыми важными людьми мы никогда не расстаемся.

– М-да, не хотелось бы быть каким-нибудь Майклом, – хмыкнул я.

– Не думаю, что ты был Майклом, – серьезно сказал Ян.

– А кто тогда? Сам… Гарольд Телфорд?

– Не зазнавайся, держи себя в руках, – улыбнулся мужчина, я ответил ему тем же. Этот разговор нас заметно сблизил, да и я начал отходить от шока. – Но ты его очень любил. Это точно.

– Изабелла? Мама Дебры и Калверта?

– Все, хватит, давай не будем об этом. Нам нельзя перегибать палку. Помни главное правило – оставаться в неведении о своей прошлой жизни до самой смерти.

– Так я все равно не узнаю правду. Это лишь предположения, догадки. Ничего страшного со мной не случится, – заверил я.

Ян поджал губы. Он сильно задумался – его лоб покрылся волнами.

– Если хочешь узнать мое мнение…

– Хочу!

– Ты тот, кто открыл для мира Скарабея. Ты тот, кто грезит Францией как родным домом, хотя наполовину итальянец и тебя должно тянуть в Рим, но никак не в Париж. Ты тот, кто и в этой жизни поможет Скарабею найти своего зрителя и покупателя. Это все, что я могу сказать. Имен называть не буду, но отмечу – ты мне очень напоминаешь того человека. А теперь самое главное – я ничего не знаю наверняка. Возможно, ты все-таки был Изабеллой. А может, Нормой. Кстати! – Глаза Яна загорелись. – Ну конечно, ты был Нормой.

– Да, тоже думаю, что я был Нормой. Ее роль мне подходит больше всего, – подыграл я, прекрасно понимая, что Ян пытался донести до меня. Француз по имени Гаспар? – Узнав, что я Норма, я ведь не сойду с ума? Так. Уточняю на всякий случай.