Хотя, признаться, Женя посеяла в моем сердце тревогу. Она так спокойно и без ревности говорила о «моей француженке», что я вдруг подумал: «А не разлюбила ли она меня?» По сути, могла – ее душа изменилась, и не исключено, что чувства, одолевавшие раньше, тоже.

– Я тебе все еще нравлюсь? – осторожно спросил я.

– Больше, чем когда-либо прежде, – улыбнулась Женя. – Спасибо за заботу.

Она поднялась на цыпочки и коснулась губами моей щеки. Я прикрыл глаза, борясь с желанием взять ее лицо в свои ладони и осыпать поцелуями. Тогда я подумал: «Только в фильмах и книгах влюбленные всегда остаются вместе». У нас с Женей явно была другая история. Мы влюбились друг в друга не для того, чтобы создать семейный очаг. Мы влюбились, чтобы знать – в мире есть тот, кто поддержит в любую минуту. Мы были больше, чем брат и сестра, но чуть-чуть не дотягивали до супругов. Серединка на половинку. Полное взаимопонимание, которое могли разрушить типичные отношения. Либо нам банально нравилось страдать. Страдание вдохновляло и добавляло красок в жизнь. Многие люди искусства одиноки. И не просто так. Одиночество в сочетании с томлением по кому-либо рождает не поддающийся объяснению творческий порыв.

Моя жизнь в Париже начала протекать своим чередом. Я обосновался на новом месте, перезнакомился со всеми друзьями Роберта – художниками и коллекционерами – и начал потихоньку продавать картины. Когда мои друзья по Академии узнали, что я переехал во Францию в качестве торговца картинами, жутко за меня обрадовались и навещали чуть ли не каждую неделю. В этот раз я не чувствовал себя одиноким. Кроме того, ощущал поддержку Роберта и Жени. С последней мы общались почти каждый день. Она присылала фотографии своих новых восхитительных работ. Но делала это перед тем, как подписать, напомню – много позже она рассказала мне о Скарабее.

В основном Женя рисовала классические сюжеты в стиле импрессионизм – природу, людей. Но однажды, примерно в мае, она отправила мне фотографию, на которой – сюрприз! – меня ждал сюрреализм, написанный в технике импрессионизма. Это как если бы картины Сальвадора Дали были выполнены рукой Клода Моне!

– Сюжет картины приснился мне примерно две недели назад. Сразу начала рисовать, – написала Женя и прикрепила снимок.

На нем дельфины плавали в пышных облаках. Зрелище – потрясающее.

Эта была ее первая картина в таком жанре. После – она больше не возвращалась к классическим композициям. Женя нашла свой стиль – смесь сюрреализма и импрессионизма. Выходило эффектно и необычно. Но главное – узнаваемо. Все-таки чаще всего сюрреалистическая живопись более плотная. Женя же придала ей легкости и невесомости. Даже во Франции я не встречал ничего подобного.

Примерно к ноябрю следующего года я начал вставать на ноги – на всю адаптацию потребовался почти год. Когда у меня появились постоянные клиенты как со стороны художников, так и коллекционеров, я попросил Женю отправить мне несколько ее работ. Она выбрала самые удачные, по ее мнению, – я продал их менее чем за месяц. Запросил у Жени еще. Продал и их. Третья партия пошла плохо, четвертую почти не продал. Все-таки к малоизвестным художникам относились с подозрением – только фанатичные искатели алмазов в живописи готовы были платить за них хоть что-то.

Так прошел еще год. Женя готовилась к четвертому курсу бакалавриата и все чаще говорила о своих планах переехать в Питер. Скопленных денег хватило бы на два месяца. В Париже ее работы продаваться перестали, поэтому я переслал Роберту несколько снимков Жениных картин с предложением разместить их в галерее. Он принял три работы. Их купил один очень обеспеченный бизнесмен. Причем сразу все – так сильно ему запало в душу творчество Жени. Он рассказал про нее другим своим знакомым. На этом все и закончилось. Женя продала еще пару работ, но после этого о ней забыли.

– Вот это самое обидное – сначала прет, и довольно неплохо, а потом о тебе никто не вспоминает, – жаловалась Женя.

– Самое обидное, когда твои картины вообще не покупают. Хотя тоже как посмотреть – вспомни своего обожаемого Ван Гога. Прожил безызвестную жизнь в лишениях, а сейчас даже самый безграмотный человек слышал о нем.

– Окей. Молчу.

– Я поговорю с Робертом. Вдруг у него есть идеи. Как я понял, в целом ему нравится твое творчество, поэтому в помощи не откажет.

И я оказался прав – Роберт связался со своим знакомым из питерского музея «Эрарта». И именно это стало переломным моментом в жизни Жени. Ее картину вывесили в одном из самых узнаваемых мест культурной столицы. Это был успех, потому что вскоре работу купили. Обычно там приобретали опять-таки только узнаваемых персон. А тут – какой-то Скарабей.

– Может быть, меня путают с Деброй? – предположила Женя.

На это я ничего не мог ответить. И все же работы Жени мало походили на картины сюрреалиста двадцатого века. Скорее наоборот – сильно отличались. Она рисовала в другом стиле и в другой технике. Поэтому спутать с «тем Скарабеем» не могли.

Позже музей принял еще одну работу Жени. И еще одну. Она уже готовилась сетовать на «падающий спрос», но ничего подобного не намечалось. Женя становилась популярной современной художницей. Закончив с горем пополам строительный университет, она переехала в Петербург, где начала жить безбедно – ей хватало на жилье, продукты и прочее. Женя вновь начала общаться с Федей, пыталась даже снова помириться с Кристиной, но тщетно. И, что самое главное, она нашла общий язык с мамой – тетя Дина после смерти Киры сильно изменилась. Она все так же постоянно работала, но при этом прислушивалась к желаниям младшей дочери, перестала вмешиваться в ее жизнь. В то же время Женя завязала крепкую дружбу с подругой Киры, Полиной. Иногда мне кажется, что их общение стало сестринским – Полина помогала словом и делом, оберегала, наставляла и стала для Жени очень близким человеком.

В итоге с момента событий у сфинксов прошло шесть лет. Даже не прошло – пролетело. И вот однажды, пока я ехал в такси на встречу с очередным покупателем, мой телефон начал разрываться от сообщений. Женя писала, что «Эрарта» на два месяца выставит двадцать ее картин – для этого ей предоставят один из залов.

Я тут же спросил:

Когда открытие?

Через два месяца – 9 сентября. Я ужасно волнуюсь.

Я решил ехать в Россию. Но без предупреждения. В качестве сюрприза.

Когда я поднимался по лестницам «Эрарты», внутри ворочалось волнение. Мы не виделись с Женей шесть лет.

Снова шесть, прыснул я про себя, что за про́клятое число.

Подойдя к одному из зеркал, я осмотрел себя: вроде неплохо выгляжу. Серые брюки, белая рубашка с закатанными по локоть рукавами. Вдох-выдох.

Я вдруг понял, что боюсь разочаровать Женю.

«Арсений, ты как десятиклассница, собирающаяся на первое свидание», – мелькнуло в голове.

– Не подскажете, где проходит выставка Жени Кац? – спросил я у сотрудницы музея.

– Кого? – не расслышала девушка.

– Евгении Кац. Жени.

– Ой, а такой у нас нет, – замешкалась она. – Вы, видимо, что-то напутали, сейчас я уточню.

Девушка достала телефон и начала что-то быстро в нем искать.

– Сегодня только одно открытие – сюрреалиста Скарабея.

– О, простите. – Я улыбнулся и кивнул. – Этот-то сюрреалист мне и нужен.

Уже через пять минут я стоял у картин, написанных Женей. Казалось, само солнце коснулось меня: весь зал сиял ее яркими шедеврами. Со стен смотрели причудливые портреты: у девочки вместо волос были полевые цветы, у мужчины – облака вместо бровей, у женщины на голове – лес, а не шляпка, у юноши половина лица принадлежала кролику. Чуть дальше виднелись фантастические пейзажи. Сюрреализм Жени оказался добрым и светлым.