– Подкрепись.

Женя взяла в одну руку чашку, в другую – овсяное печенье, а потом повернулась к Феде и спросила:

– Так ты все знаешь?

– Арсений утром рассказал.

– Не шокирован? – Женя кивнула в сторону новых картин.

– Шокирован, конечно. Я же человек. Только робот примет все как должное, – хмыкнул он и замолчал.

Пока Женя ела печенье, запивая его остывающим чаем, Федя о чем-то размышлял. Находиться рядом с ним по-прежнему было спокойно, но чувствовалось – его что-то гложет.

Прошло не меньше пяти минут, прежде чем он продолжил разговор:

– Мне очень обидно, но я не смогу поехать с тобой и с Арсом к сфинксам. – Федя в отчаянии сцепил пальцы рук в замок. – Потому что именно сегодня на работе важное заселение! Ночью приезжает какой-то иностранный чиновник… А это значит – никаких замен и отгулов! Нужно отработать от звонка до звонка. Отчетность, чтоб ее!

Дожевав печенье, Женя коротко вздохнула. Ей, как никогда, захотелось приободрить и успокоить друга. За несколько минут они вдруг поменялись местами.

– И мне обидно. Ты ведь так сильно нам помог. Одно знакомство с Тарой чего стоит. Спасибо тебе.

– А, пустяк, – смущенно махнул рукой Федя, а после уже серьезно добавил: – Будьте осторожны. Самое главное во время всего действа – не паниковать.

– Да, надеюсь, обойдемся без паники.

Женя повернулась к Феде и, кивнув, улыбнулась, как бы говоря: «Видишь, настрой боевой!» На это друг лишь поджал губы.

– Ну что, ты готова? – постучав в дверь, спросил Арсений. – Одевайся теплее. Ночь, сырость, да еще и ветер усилился.

– Да, иду, – крикнула ему Женя.

Она, уже одетая в джинсы и легкую темно-синюю толстовку, стояла напротив картин, в очередной раз разглядывая их. Переведя взгляд на зеркало, Женя лишь тяжело вздохнула и неожиданно для себя подумала, что выглядит так, будто сегодня умрет. К тому же ее грызла тревога. Египетские проклятия и городские байки про «врата ада»[47] доводили до мандража, который она старалась скрыть изо всех сил под маской внешнего спокойствия.

Женя с Арсением вышли из дома в одиннадцать часов.

Перед тем как отправиться к сфинксам, друзья решили немного прогуляться, собраться с мыслями. Вскоре Женя предложила посидеть на лавочке на Сенатской площади. Разговор не клеился, поэтому каждый размышлял о своем. Вдруг Женя выпалила:

– Я бы хотела попросить у тебя прощения. Помнишь, шесть лет назад я очень зло с тобой поступила? Не поддержала твое желание отправиться учиться в Париж. Я знала, что причиняю тебе боль, да и мне было плохо. Все эти годы думала об этом, хотела с тобой связаться, написать, спросить, как твои дела. Но… мне было так стыдно! Даже сейчас… Если б не Марсель, наверное, не решилась бы возобновить общение. Больше нет смысла молчать – я вспоминаю о той ситуации каждый раз, когда вижу тебя. – Женя подняла глаза к небу. – Вот вроде думаю о других вещах – о картине, Телфордах и Древнем Египте, – но между всем этим мелькают мысли о том, какая я сволочь. И знаешь, что хуже всего? Я знала, какую боль тебе причиняла, и осознанно пыталась ее усилить.

С самого начала я прекрасно понимала, почему тебя тянет в Европу. Камск… да никогда он не был тебе нужен! Как и Россия в целом. Я знала, как тебе было страшно; как сильно ты нуждался в поддержке… мы же все детство помогали друг другу. Но в самый важный период твоей жизни я решила быть эгоисткой и отвернулась от тебя. – Женя судорожно вздохнула. Она давно собиралась поговорить с Арсением начистоту, но все равно разговор получался очень тяжелым. – Если сегодня что-нибудь пойдет не так, знай, я искренне раскаиваюсь в том, что сделала тогда. Конечно, это слабое оправдание, но я дико ревновала тебя к Европе. В то время уехал Марсель, потом Кира… и ты собрался. Я чуть с ума не сошла от осознания, что меня бросили все близкие люди! Особенно тяжело было из-за Киры и тебя.

Когда Женя замолчала, повисла убийственная тишина.

– В мире так много книг, – наконец произнес Арсений, глядя на тучи. Женя повернулась к нему и внутренне сжалась – глаза друга блестели от слез. – Подавляющее большинство написано о человеческих страданиях. Физических или душевных. Романы рассказывают о недопонимании и о проблемах. Когда я читал их в подростковом возрасте, меня жутко бесили герои, которые о многом умалчивали. Например, вот нравится им человек, а они молчат. Или бесит их кто-то, а они – голову в песок. Или не рассказывают, куда ходили, что видели, чем живут, что любят. И я всегда думал – неужели так сложно поведать миру о своих чувствах, рассказать о жизни и ценностях? А потом сам оказался в такой ситуации. Вместе с тобой. – Арсений горько усмехнулся. – Все эти месяцы у меня кошки скребли на душе от обиды. Но я был уверен, что ты забыла обо всем, и пытался убить это склизкое чувство. Правда, иногда ругал себя – ну вроде уже взрослый парень, а до сих пор вспоминаю, как бросила подруга.

Он говорил, говорил и говорил. Иногда его голос дрожал, но Арс не сбивался. Он рассказал о том, как жил эти шесть лет, о несбывшихся надеждах, об обиде на Женю, об одиночестве и депрессии. В конце концов, о том, что в самый темный час он понял – его совсем не тянет рисовать.

– Наверное, если бы ты написала мне тогда, я бы легче перенес все это. Правда, теперь нет смысла упоминать это. Благо тогда я познакомился с Робертом, потом с его приятелем-коллекционером, его дочерью. Тогда я перестал чувствовать себя изгоем, снова нашел смысл жизни.

Кстати, именно коллекционер и его дочь помогали нам разгадывать тайну жизни Гарольда. И все же… очень жаль, что ты не объяснилась со мной раньше. Может, это и моя вина – надо было сказать о своих чувствах. Опять же – чем не персонажи романа! Даже смешно, что я так честил их в подростковом возрасте, хотя посмотри на меня сейчас – ничем не лучше какого-нибудь мистера Рочестера[48], который погряз во лжи и запутался в себе.

– Ты не ответил мне взаимностью, потому что у тебя уже есть девушка? Та, которую ты сейчас упомянул?

– Она была моей невестой, как бы нелепо это ни звучало. Но недавно я объяснился с ней и сказал, что не хочу жениться. Жюли… она приезжала за картинами Марселя.

«Невеста?!»

Женя хотела что-то сказать, но от шока не смогла вымолвить ни слова.

– Мне всегда нравилась ты. С самого детства.

– Так ты мне…

– Подожди, дослушай, – прервал Арсений. – Ты до сих пор мне сильно нравишься. Все эти месяцы я наблюдал за тобой, прислушивался к своему сердцу, к душе. Они в унисон твердили мне, что ты тот человек, который мне всегда был нужен, – чуткий, понимающий, творческий. Я уже было готовился тебе сказать об этом, но… потом меня поглотили дневниковые записи Гарольда, его жизнь, его необъятная любовь к Рози. В этот момент я понял, что боюсь отношений. Жень, боюсь привязываться к людям. Более того – я не хочу привязываться. Это как говорил Печорин в «Герое нашего времени»: «Я был готов любить весь мир, – меня никто не понял: и я выучился ненавидеть». Конечно, сейчас я не говорю про ненависть. Тут скорее другое. Я хочу быть преданным искусству. И только ему. Не смогу отдать свое сердце женщине. Даже тебе… Хотя, повторю, будь по-другому, я бы весь мир бросил к твоим ногам.

Женя ухмыльнулась: горло сдавило, а руки задрожали.

– Вот ты говоришь – надо объясняться в чувствах и прочее. Но, Арс, есть моменты, когда лучше ничего не говорить. Сейчас был именно он. Лучше бы ты промолчал. Нет ничего хуже, чем слышать от человека признание в любви с таким горьким посылом. Вы, мужики, вообще ничего не понимаете.

– Прости. Я просто хочу, чтобы ты знала о том, что я сейчас чувствую: не всегда любящие друг друга люди могут быть вместе. Но я точно знаю, лишь от одной мысли, что ты небезразличен кому-то, становится теплее. Я всегда буду любить тебя. И это не просто слова.