— Здравствуйте, греки!

Поблагодарив их в ласковых выражениях за усердную и полезную службу по охране ЮБК, справился о майоре Манто. К сожалению, будущий герой Балаклавы отсутствовал — проверял кордоны в Ялте и Алупке.

Попросил показать, как живут солдаты в военном поселении. Меня отвели в очень чистый и аккуратный домик, в котором жили четыре ветерана. У каждого был свой вход. Крошечные комнатки с земляным полом содержались в образцовом порядке. Солдаты были очень довольны своей жизнью, имея возможность кормиться дарами моря и плодами своих крошечных огородиков.

Разглядывая счастливые лица балаклавцев, понял, что по-новому взглянул на идею военных поселений. Не везде, значит, она оказалась провальной. Домик у моря и гор, рыбалка, огородик, служба — полный комплект счастья для грека.

Почти полный. Виноградников не хватало и домашнего вина. Но они и с этим справятся.

И будут считать эту землю своей родиной, за которую не жалко и жизнь отдать.

В Крымскую отдадут, встретив одним полубатальоном всю союзную армию. И будут биться четыре часа, хорошо зная, что обречены.

Если не эти ребята со смешными петушиными гребнями на касках и лихими усами, то их дети. Те самые мальчишки, что сейчас облепили плетень веселого домика Феодосия Ревелиоти — настолько скромного, что оставалось лишь удивляться спартанским привычкам этого седого, импозантного и богатейшего лендлорда ЮБК, владельца Алупки, Ливадии и части Ореанды.

— Чем еще могу облагодетельствовать геройских греков? — спросил его после приятного обеда.

Жена Феодосия, молодая хлебосольная гречанка, не знала, чем мне угодить, и очень переживала, что мне не понравится долма или домашний йогурти, а ее муж — что останусь недовольным состоянием батальона. Он не решился просить о новых милостях, сказав лишь, что все балаклавцы не устают молить за меня Бога за разрешение устроить школу.

Пришлось изобретать на ходу, опираясь на память Александра.

— Давай так. Всему батальону жалование за год вперед. Отличившимся по службе пенсию. Офицерам прибавка к жалованию. Земельные наделы расширить, у кого нет — обеспечить. Погибшие есть?

Ревелиоти вздохнул:

— Как не быть. Всякое во время несения стражи случается. Бывает, гибнут люди во время столкновения с контрабандистами.

— О детях и вдовах следует озаботиться. Волконский, запиши, чтобы и для них учредили пенсию.

Далее наш путь лежал в Севастополь.

В отличие от Балаклавы, он вовсе не радовал глаз. Не было в нем той изюминки светлого южного города, которая появится как результат усилий адмирала Лазарева. Грейг предпочитал Николаев, а к Севастополю относился как бедному родственнику, и пустые проплешины незастроенных участков пятнали город здесь и там.

Ни следа внешних укреплений против атаки с суши, только береговые батареи. Берега Артиллерийской и Южной бухт утопали в мусоре и навозе. Центральный холм был усеян хаотично возведенным невзрачными лачужками, тесными и сырыми, с закопченными покосившимися стенами, и норами-землянками, пробитыми в мягком известняке.

Этот холм в шутку прозвали Хребтом беззакония. Здесь селилась севастопольская беднота — торговки, перевозчики, мастеровые с верфи, грузчики, инвалиды, отставные унтер-офицеры. Жуткая антисанитария, отсутствие воды, дров. Еще и голод постиг жителей в этом году в связи с неурожаем в Крыму.

Помимо шанхая на холме Севастополь-1825 — это несколько больших казенных каменных зданий, казармы, карантин, склады, мастерские, эллинги, Храм Всех Святых и… Екатерининский дворец.

Ну как дворец? Одноэтажное здание под четырехскатной черепичной крышей, с пристроенными сенями в виде закрытой квадратной террасы. Перед ним несуразная земляная площадь.

На ней выстроился почетный караул, который вместе с местным начальством ожидал моего прибытия, терпеливо глотая пыль. За ними стояли ластовые экипажи, команды артиллеристов, солдаты небольшого севастопольского гарнизона.

Уже вечерело, когда четверка лошадей, управляемая моим верным кучером, влетела на площадь.

Пыль поднялась еще выше, разносимая усилившимся к вечеру прохладным ветром.

Прогремели салютационные выстрелы на далеких батареях. Загремел литаврами, трубами и барабанами морской оркестр. С рейда тут же отозвались залпами линейные корабли, фрегаты и корабли поменьше. Войска оглушающе прокричали «Ура!»

Стоявшая в сторонке толпа обывателей — чиновники, жены офицеров, важные мастера-корабелы, местные купцы — разразилась радостными криками.

Я вылез из коляски.

Как и все офицеры на площади, я был уже в парадной форме — спасибо остановке в доме Ревелиоти.

Эта необходимость постоянно переодеваться то по-походному, то по-парадному меня изрядно бесила, но что ж поделать? Таков порядок, не мною установленный.

Ко мне приблизился настоятель севастопольского храма. Протянул мне серебряный крест.

Я поцеловал крест и склонился, чтобы поцеловать также руку священнику. Он ее испуганно отдернул и собрался благословлять, поставив меня в неловкое положение.

Александр с возрастом стал очень набожным, часто посещал скиты отшельников, подолгу с ними беседовал, получал от настоятелей храмов святые иконы, коими весьма дорожил. И неуклонно следовал установленному самому себе обычаю целовать руку священника, прикладываясь к кресту и после благословения. Если священник из уважения или страха одергивал руку, как случилось сейчас, монарх выражал неудовольствие.

Получив благословение, не стал нагнетать неловкими попытками целования поповской руки. Кивнул Грейгу, дав понять, что готов выслушать доклад.

Командующий Черноморским флотом Грейг, сухой, подтянутый, остроклювый, с легкой проседью на висках, вышел вперед и отдал честь, вытянувшись одновременно во фрунт.

— Ваше Императорское Величество! — с оттенком почтительной сдержанности начал рапорт вице-адмирал, — честь имею доложить о состоянии Черноморского флота и Севастопольского порта.

Он долго и нудно рассказывал, какие корабли еще не вернулись из практического плавания этого года, а какие ждут знаков монаршего благоволения на рейде Севастополя. О готовности присоединиться к эскадре новейшего линкора «Иоанн Златоуст», спущенного на воду в этом году. О горячем желании артиллеристов базы Черноморского флота показать мне свое мастерство. О готовности к моему визиту морского госпиталя.

Я смотрел на него и не мог определиться, как относится к этому очень талантливому флотоводцу, администратору, кораблестроителю и энциклопедисту. К сыну прославленного шотландца Самуила Грейга, который сжег турецкий флот в Чесменской бухте. К крестнику Екатерины II и графа Орлова-Чесменского. К англоману, доблестно воевавшему против французов и турок и отстраненного от активной флотской работы во время обострения англо-русских отношений после Тильзитского мира. К создателю Пулковской обсерватории, удостоенному восхищенным Николаем I брильянтовой табакеркой. К командиру, чьи заслуги перед флотом и государством неоспоримы, но деятельность которого породила весьма спорные моменты.

Вполне возможно, что в рядах офицеров, стоявших за его спиной, стояли и Алексей Казарский, и Алексей Стройников.

Тезки. Оба птенцы грейговского гнезда. Оба в свое время командовали бригом «Меркурий». И, говорят, оба любили одну женщину.

На этом сходство заканчивается.

Очень скоро, во время ближайшей войны с Портой, личный выбор разведет их по разные стороны — во всем. Казарский увековечит себя бессмертным подвигом — схваткой маленького брига «Меркурий» с двумя турецкими линейными кораблями, из которой он выйдет победителем. А Стройников сдаст без боя доверенный ему фрегат «Рафаил».

Следующим актом драмы станет суд над Стройниковым, разжалование в матросы, безвестность и… недоказанное убийство кораблестроительной мафией героического Казарского. Его, произведенного во флигель-адъютанты, Николай I отправит расследовать дела, навороченные окружением Грейга в Николаеве. И 36-летний герой будет отравлен кофе с мышьяком.