И сейчас, слегка вспотевшая от спешки, но довольная своей догадливостью, стояла перед хозяйкой и объясняла свою систему.

— Спасибо тебе, добрая Жану, — так с давних пор донна Мария называла Жануарию, — ты всегда мне помогаешь.

— Рада служить, госпожа, рада служить, совершенно искренне заулыбалась толстуха. — Я еще напеку вам в дорогу таких пирожков, что ни в один ресторан не захочется. Но сколько? Надолго ли вы едете?

— Не более чем на неделю, но напеки на две, я ведь не смогу удержаться и буду угощать попутчиков, пусть позавидуют.

— Ох, госпожа, — покраснела бы, если б смогла, чернокожая кулинарка, — вы меня захвалите.

— Еще больше я тебя похвалю, если ты в мое отсутствие присмотришь за Изаурой. Чтобы никто ее без меня не обидел.

— Да уж присмотрю за нашим ангелочком, не сомневайтесь. Я уж постараюсь, чтобы никто не заставлял ее так пугаться и плакать, как тогда...

— Все-то вы знаете, ворожеи африканские, — незлобиво упрекнула хозяйка.

— Да, скажу я вам, — ответила Жануария, — кто-то из нас не слушает, не смотрит, да все знает, а кто-то подслушивает, подсматривает и языком треплет, так и не зная о чем.

Донне Марии не нужно было объяснять, кого имеет в виду ее верная Жану, немолодые, давнишние почти подруги, насколько позволяло различие в их положении, отлично понимали друг друга с полуслова.

— Вот и за этим тоже проследи и управься по-своему, — поручила донна Мария и стала собираться в дорогу.

Ранним утром следующего дня донна Мария собралась в путь. Мужу она сказала, что едет навестить подругу юности Алисию, впрочем, она могла назвать любое другое имя — ему было безразлично. Кучер уже сидел на облучке кабриолета.

Путь до Кампуса был привычным, а далее ей предстояло воспользоваться прямым поездом Кампус — Рио-де-Жанейро.

Из окна вагона она с интересом осматривала пейзаж и думала о цели своего путешествия. На вокзале Итавораи, когда она пила лимонад в буфете, неясный вначале план созрел.

Уже поздно ночью разбитной извозчик остановил коляску возле ограды виллы, освещенной газовыми фонарями, в старой части Рио-де-Жанейро. Дом отличался от соседских не богатством, здесь все дома говорили о достатке своих хозяев, а вкусом, с которым он был построен, и ухоженностью прилегающего сада. От ворот широкая аллея вела к ступеням лестницы, полого поднимающейся к входным застекленным дверям, справа и слева перед которыми сходились под сводчатый навес два пандуса для экипажей. У основания лестницы два мраморных льва прижимали лапами ядра-бомбы с зажженными мраморными же фитилями. Эта символика, как и герб над фронтоном дома говорили о принадлежности хозяина к военной аристократии — все еще ведущего класса Бразилии.

И действительно, это был дом полковника Фонтеса, героя войны, любимца императора, обласканного его милостью, сослуживца покойного отца Марии.

— О, кого я вижу после долгой разлуки! Мария, девочка моя, наконец ты вырвалась из своей дыры и посетила старика! — радостно закричал старый воин, всегда немного громко разговаривавший из-за давней контузии, поразившей его слух.

— Ах, дон Фонтес, вы такой же старик, как я девочка.

— Ладно, договоримся: мы оба с тобой молоды. Какими судьбами? Ты по делам в Рио?

Мария не хотела сразу называть горькую причину своего посещения, поэтому сказала:

— Да нет, я действительно засиделась в провинции и решила к скорому приезду Леонсио немного привести себя в порядок. А что касается дел, то вы прекрасно знаете — ими в Бразилии занимаются мужчины.

Старик не уловил в словах женщины скрытой горечи.

— Что ж, событие радостное, а там, глядишь, и свадебные хлопоты не за горами. Есть у вас уже невеста на примете?

— Мне хотелось бы, чтоб невесту Леонсио выбрал сам. Известно, что браки, устроенные родителями, редко приносят счастье.

— Ах, и ты подверглась этим современным веяниям. Просто как мой внук Алваро!

— Как он, кстати? Наверно, уже настоящий молодой мужчина?

— Да, вполне мужчина, только беспокоит меня в современной молодежи желание все поменять на свой лад. Рабовладение их, видите ли, не устраивает! Да чем бы была наша страна без него? Так, лесом с полянами. А теперь смотри сколько понаделали с помощью рабов, ведь небось поездом приехала, не то что раньше?

— Именно им. Так быстро и удобно!

— Вот, не зря воевали мы с твоим отцом за нашу землю! Век его не забуду. Если б не вынес он меня тогда с поля боя, не говорить бы нам с тобой сегодня. Да и Алваро так никогда бы и не увидал своего деда, разве что в этой галерее. — Он кивнул на череду своих родственников в военных мундирах разных времен. — А ему здесь не висеть в эполетах, он войну не приемлет. «Убийство, говорит, да и только».

— Надо сказать, что и наш Леонсио тяготеет к мирным занятиям...

— А как твой Алмейда, все такой же упорный фазендейро, как ваши плантации?

— О, дон Фонтес, к сожалению, нет... — И, вспомнив все предшествующие события и цель приезда, женщина горько заплакала.

— Мария, что с тобой, какая беда случилась? — участливо спросил ветеран.

— Не спрашивайте, полковник, я не могу сейчас говорить.

— И действительно, — спохватился дон Фонтес, — какие разговоры?! Ты успокойся, передохни, а я распоряжусь об ужине. Спать будешь, как всегда, в комнате с окнами на залив?

Мария согласно кивнула.

Через полчаса хозяин и гостья сидели в большом зале с камином, стены которого были увешаны старинным оружием, охотничьими трофеями и прекрасными гобеленами, и ужинали. Тут были не только предметы, добытые в бою, но и подарки почитателей заслуженного воина, реликвии, перешедшие к нему как к наследнику рода.

Убранство стола было безукоризненным, на всем лежал отпечаток изысканного вкуса хозяина. Тяжелые приборы и хрусталь тепло мерцали в свете газовых люстр. «Нововведение, — отметила про себя Мария. — Как он, старик, всегда успевает в ногу со временем. Вот что значит жить в столице».

О столичном же образе жизни говорило и меню ужина. Тут наряду с традиционными для местного стола блюдами были и лакомства из-за океана, не говоря о том, что вина были исключительно французские и португальские. Заметив ее заинтересованный взгляд, Фонтес сказал:

— Да, я стараюсь не отставать от Европы. Не так уж много осталось радостей в жизни. А помогает мне в этом прогресс. Сейчас уже в Гибралтар ходят четыре парохода, на Гавр и Лондон — по два в неделю. Мир становится тесен! И вместе с тем я не знаю, что творится под боком, в вашем Кампус-де-Гойтакадес. Все, теперь ты успокоилась, подкрепилась, самое время рассказать, что тебя гнетет.

И донне Марии не оставалось ничего другого, как изложить свою горестную повесть многих лет, которую она тщательно скрывала от своего круга, стыдясь и боясь отчуждения.

Дон Фонтес внимательно, не перебивая, выслушал долгий рассказ Марии, потом сердито крякнул и сказал с солдатской прямотой:

— И ты думаешь, что я очень удивлен? Нисколько! Я слышал о странностях твоего Алмейды, в свое время был огорчен вашим решением пожениться. Но я думал, что молодые люди любят друг друга и нельзя им мешать. А потом, как вижу теперь, совершенно правильно объяснил себе вашу замкнутость в поместье. Ты заметила, что я никогда не заезжал к вам, даже бывая рядом?

— Да, и очень огорчалась этим.

— Вот, а в письмах ведь между строк ничего не видно, а? Но чем же я могу помочь тебе, девочка моя?

— Мне стыдно было даже думать об этом, не то что говорить сейчас, но единственный мой спаситель — вы, а единственный способ спасения имения — выкупить все наши закладные и передать их мне. Ради всего святого, ради памяти моего отца помогите мне. Потом вместе с моим сыном мы поднимем хозяйство и в ближайшие год-два рассчитаемся с вами.

— А какую сумму составляет долг?

— У меня все рассчитано, вот...

Полковник бегло просмотрел список и с облегчением улыбнулся.

Ну, такая сумма мне по зубам. Тем более что мой революционный Алваро хочет вести дела совершенно самостоятельно, надо заметить, ему это удается неплохо, и деньги, отложенные на его становление, свободны и с лихвой перекрывают эту сумму. Считай, что дело сделано!