— Нападающим.

— Вот видишь. Говорю же, свойство характера. Не отвлекайся, дерись, давай, раз уж ввязался.

— Есть драться! — весело ответил Максим.

На самом деле мысленный разговор с КИРом занял не более двух секунд. За это время истребитель успел подняться метров на тридцать, но всё ещё находился ниже атакующих немцев.

Не намного, но ниже.

Те из товарищей Максима, которые взлетели раньше, уже вступили в бой. Но их было мало, и «Фридрихи» не подпускали советские истребители к своим бомбардировщикам.

«Юнкерсы» пока держали строй и уверенно выходили на рубеж атаки.

Один из «Фридрихов» нырнул вниз и, набирая скорость, помчался в направлении Максима.

То есть это немецкому пилоту казалось, что он мчится. Для Максима всё происходило словно в замедленной съемке.

Хочет проскочить надо мною, развернуться и зайти в хвост, догадался он. Ну-ну, давай, попробуй. Тебе на это секунд двадцать нужно. Этого мне вполне хватит. И ещё останется.

Максим перешёл в горизонтальный полёт.

Высота — две тысячи сто метров.

Скорость растёт.

Над ним медленно проплыло брюхо «Фридриха».

Максим вспомнил, сколько сил сейчас тратит немецкий пилот, чтобы справиться с тугой ручкой управления и усмехнулся.

Давай-давай, старайся.

Ага, ложится в левый разворот. Думает атаковать сзади и сверху.

Попробуем старый трюк с «мёртвой петлёй». Он у меня на «ишачке» нормально получался, а уж на этой машине и вовсе сам бог велел попробовать.

Максим добавил газа и взял ручку управления на себя.

Нос истребителя задрался, земля ушла из поля зрения. Теперь он видел перед собой только небо и несколько самолётов — вражеских и наших.

Где «Фридрих»?

Вон он, прошёл под ним, — немецкий пилот не успел среагировать на маневр. Правильно, он и не должен был успеть.

Что ж, сам виноват.

Максим вывел машину из «мёртвой петли» и оказался в хвосте немца.

Спокойно и надёжно поймал вражескую машину в прицел.

Нажал на гашетку.

Три скоростные пушки выплюнули тяжёлую порцию 20-миллиметровых снарядов.

Есть, попал!

Хвост «Фридриха» разлетелся на куски.

Машина потеряла управление, свалилась в неуправляемый штопор и пошла к земле.

Пилот не выпрыгнул.

Не теряя времени, Максим набрал высоту, развернулся и атаковал ближайший «юнкерс». Вскоре тот задымил, развернулся и пошёл со снижением в сторону немцев, так и не успев сбросить бомбы.

Преследовать его Максим не стал.

«Фридрих» и два Ю-88 — таков был личный итог Максима, когда он посадил свой Ла-7 на аэродром.

Товарищи тоже постарались.

Немцы потеряли в этом налёте девять бомбардировщиков (один из них был сбит зенитчиками' и пять истребителей.

У нас был сбит только один самолёт, но лётчик выжил, благополучно выпрыгнув с парашютом.

Оставшиеся целыми «юнкерсы» и «мессеры» развернулись и ушли к себе. Несколько бомб, попавших на территорию аэродрома, практически не нанесли вреда. Остальные и вовсе упали в чистом поле.

Атака на аэродром была успешно отбита.

Чистая победа.

Больше всех переживал о случившемся сержант Матюхин. Тот самый, который сломал палец, и чьим самолётом воспользовался Максим.

После боя он нашёл Максима, чтобы извиниться за случившееся. Видимо, сержанту уже рассказали, кто сел в его самолёт и сбил троих немцев. Теперь сержант явно опасался оргвыводов. Потому что одно дело получить взыскание от командира эскадрильи, полка или даже дивизии и совсем другое, если этим случаем заинтересуется целый старший майор государственной безопасности. Который, к тому же, и сам оказался летчиком. Да ещё каким! Как бы в саботажники не записали. Нет, лучше объясниться.

Все эти мысли Максим легко прочитал на круглом юном лице сержанта.

— Как получилось-то? — спросил участливо.

— Сам не знаю, товарищ старший майор государственной безопасности, — виновато ответил сержант. Палец уже был в гипсе, рука перебинтована и на перевязи. — Бежал к самолёту, кочку не заметил, упал…

— Очнулся, гипс, — закончил Максим.

— Что? Нет, сознания я не терял.

— Не обращай внимания, это я так, вспомнил кое-что. Не переживай, сержант, у меня к тебе претензий нет. Учись падать, пригодится.

— А… как? — спросил Матюхин.

Разговаривали они в штабном коридоре, где были чисто мытые дощатые полы.

— Смотри, — огляделся Максим. — Показываю один раз, потом сам будешь тренироваться.

Он прыгнул, подставил ладонь, перекатился через плечо и снова оказался на ногах. — Понял? Падаешь, перекатываешься. Очень просто.

— Здорово. Я… я попробую, товарищ старший майор государственной безопасности, — сказал Матюхин.

— Только не сейчас. Дождись, когда палец страстётся. И не сломай себе, что-нибудь. Помни, если лётчик ходит, он уже спортсмен.

— А как же… — захлопал глазами сержант.

— Шучу, расслабься, — Максиму уже надоел этот разговор. — Побольше собранности и внимания, сержант, и всё будет хорошо. Свободен.

Сержант неуклюже отдал честь повреждённой рукой, развернулся и ушёл. Максим вздохнул, покачал головой и направился в кабинет Коробкова.

Комдив уже был у себя и в отличном настроении.

Ещё бы! Не каждый раз удаётся столь удачно отбить налёт на аэродром, а Коробков к тому же лично завалил один «мессер», чему радовался, как мальчишка.

— Садись уже, — приглашающее махнул рукой подполковник.

Максим сел и взял стакан.

— Давай, за сбитые, — предложил Коробков. — Пусть они дохнут, а мы живём.

— Давай, — согласился Максим.

Выпили, закусили.

— Мне докладывали, ты троих сбил? — спросил комдив.

— Двоих. Один повредил. По крайней мере, я не видел, как он упал.

— Пехота внизу видела. Уже позвонили, доложили. Упал, взорвался, экипаж погиб. Так что троих. Сколько у тебя всего теперь?

— Можно посчитать, — сказал Максим. — Было двенадцать в воздушных боях плюс два с земли из винтовки. Всего, значит, четырнадцать. Теперь ещё три — семнадцать. И двадцать один «юнкерс» на немецком аэродроме в составе диверсионно-разведывательной группы. Итого, получается тридцать восемь.

— Ого! — воскликнул Коробков. — Это на третьего Героя тянет.

— Паш, я тебя попрошу. Давай сделаем так, что этого вылета не было, а три моих сбитых запишем насчёт группы. Можно?

— Всё можно, если осторожно, сам знаешь. Только не понимаю, зачем? Опасаешься чего-то?

— Не хочу лишних разговоров. Помнишь, что я тебе говорил? Я теперь не лётчик-истребитель младший лейтенант Николай Свят, а старший майор государственной безопасности Максим Седых, который не имеет права рисковать собой. Только учти. Хочешь всё узнать — нужно подписать бумагу о неразглашении. Это пока ещё государственная тайна.

— Пока ещё?

— Слухами земля полнится, сам понимаешь, и на каждый роток не накинуть платок. Но тем не менее. Будешь подписывать?

— Буду, — сказал Коротков. — Одной тайной больше, одной меньше…

Максим достал из офицерского планшета заранее отпечатанный бланк, передал Короткову.

— Вот здесь впиши своё звание, должность фамилию и инициалы. Внизу — дата и подпись. Ну и прочитай, что подписываешь.

— Так, — Коротков пробежал документ глазами. — Я, такой-то такой-то, обязуюсь хранить государственную тайну, касающуюся старшего майора государственной безопасности товарища Седых Максима Алексеевича… Ого.

— Ага, — подтвердил Максим.

Комдив ещё раз, уже медленнее, прочитал текст, взял ручку, подписал, отдал бумагу Максиму.

— Вот теперь слушай, — сказал тот.

Не торопясь, но и не погружаясь в ненужные подробности, Максим рассказал бывшему командиру и старому боевому товарищу свою историю.

Про то, как испытывая космический корабль, способный мгновенно преодолевать десятки и сотни миллионов километров пустоты, неведомым образом оказался в августе сорок первого года на территории оккупированной Украины.

Как взял себе имя и документы умершего на его руках лётчика-истребителя Николая Свята.