Тем не менее, по просьбе Сталина, он рассказывал ему о делах и личных амбициях ближайшего окружения вождя. То, что для самого Максима было уже историей в той, другой реальности. Выводы же Сталин делал самостоятельно.

При этом Максим ещё больше уважал вождя за то, что Сталин всегда и в первую очередь просил указать на его, Сталина, ошибки. И только потом на ошибки или явные карьерные интриги других.

Среди тех, кто особенно привлекал внимание Сталина, были Хрущёв и Абакумов.

Также и Берия.

Но с Лаврентием Павловичем у Сталина были особые отношения. Сталин хорошо знал недостатки и слабости наркома внутренних дел. Но так же хорошо знал и о его достоинствах. А главное небезосновательно был уверен в личной преданности Берия ему, Сталину.

Точно так же, как был уверен в личной преданности Максима и того же Михеева.

Чего нельзя было сказать о Хрущёве и Абакумове.

Недавно Хрущёв был выведен из членов Военного совета Главного командования Юго-Западного направления и Юго-Западного фронта и переведён в Военный совет Брянского фронта. При этом должность Первого секретаря ЦК КП (б) Украины за ним осталась. Однако, как подозревал Максим, ненадолго.

Как почти всякий южанин и, тем более, грузин, Сталин был впечатлительным человеком. Да, он хорошо умел держать себя в руках и обладал железной волей, но это не мешало ему эмоционально реагировать на людей и события, от которых напрямую зависела судьба и будущее Советского Союза.

Поэтому он любил Максима и относился к нему, как к сыну.

Поэтому Никита Хрущёв утратил его доверие — Сталин не смог простить ему самодурства и тех грубейших ошибок, который тот совершит в будущем, и которые, в конце концов, приведут к распаду и гибели СССР в той, теперь уже другой реальности.

То же касалось и Абакумова, отсутствие которого на этом совещании говорило о многом.

— В приказе от первого мая сего года[345] я прямо указал на необходимость в совершенстве изучить своё оружие, чтобы бить фашистско-немецких захватчиков до полного их уничтожения, — произнёс Сталин. — Полагаю, это недоработка СМЕРШа, что приказ выполняется недостаточно быстро и чётко. Насколько я понимаю, эта организация и была создана, в том числе и для борьбы с халатностью, нерадивостью и прямым саботажем в рядах Красной Армии. Так, товарищ Михеев?

— Так точно, товарищ Сталин, — ответил Михеев. — Наша недоработка. Исправимся.

— Это хорошо, что вы умеете признавать свои ошибки, товарищ Михеев, — сказал Сталин. — И очень плохо, что для их выявления нам приходится рисковать жизнью товарища Седых. Впрочем, здесь вы не виноваты. Товарищ Седых сам полез в пекло, и остановить его не представлялось возможным.

— Всё обошлось, товарищ Сталин, — сказал Максим. — Иначе просто и быть не могло. Обещаю впредь не лезть на рожон. Но уж очень хотелось проверить гранатомёты в настоящей боевой работе!

— Молодёжь, — усмехнулся в усы Сталин. — Всё боевую работу вам подавай. Горячая кровь! А думать, кто за вас будет?

— Вы правы, товарищ Сталин, — сказал Максим и добавил. — Командир обязан думать. А не просто шашкой махать[346].

— Вот именно, — поднял палец вверх Сталин. — Очень здравая мысль. Но мы не закончили насчёт СМЕРШа. Есть мнение, что работу этой очень нужной и полезной организации необходимо всемерно усилить, — он посмотрел на Михеева. — Как вы, товарищ Михеев, относитесь к предложению возглавить Главное управление контрразведки СМЕРШ вместо товарища Абакумова?

Ого, подумал Максим. Так вот почему Абакумова здесь нет. Умеет сделать неожиданный ход товарищ Сталин, умеет, не отнять.

Михеев думал недолго.

— Отнесусь со всей ответственностью, товарищ Сталин, — твёрдо ответил комиссар государственной безопасности второго ранга. — Как положено коммунисту и офицеру.

— Офицеру? — переспросил Сталин.

— В упомянутом вами первомайском приказе, — едва заметно улыбнулся Михеев, — вы, товарищ Сталин, прямо говорите, что офицерские кадры Красной Армии закалились в боях. Отсюда соответствующие выводы.

Сталин довольно засмеялся.

— Наблюдательность и память! — воскликнул он. — Прекрасные качества для контрразведчика. Значит, договорились, товарищ Михеев. Завтра выйдет приказ о вашем новом назначении. Поздравляю вас. Надеюсь, вы оправдаете наши ожидания.

— Спасибо, товарищ Сталин, — отчеканил комиссар государственной безопасности второго ранга. — Не подведу.

— Теперь ты, Максим, и ты, Лаврентий, — перешёл на менее формальный тон Сталин. — Что у нас с самым главным оружием? Мне докладывают, что американцы уже хорошо продвинулись в этом направлении. Не отстанем?

Про атомное оружие Максим не забывал ни на день. Ещё в самом начале июня он передал лично Игорю Курчатову чертежи и подробнейшее описание первой советской атомной бомбы РДС-1 мощностью двадцать две килотонны.

В прежней реальности Максима советская атомная бомба была едва ли не копией американской бомбы «Толстяк», сброшенной на Нагасаки 9 августа 1945 года. Просто потому, что не только все чертежи и описания «Толстяка», но сам технологический процесссоздания бомбы были блистательны украдены советской разведкой под руководством Судоплатова.

Здесь же и красть было ничего не нужно, всё уже имелось в необъятной памяти КИРа.

Это не отменяло работу Судоплатова и его агентов, но делало её гораздо проще.

А главное — советская атомная бомба должна была появиться раньше американской (про немецкие атомные разработки и говорить нечего).

Разговор, который произошёл тогда, в самом начале июня, между Максимом и Курчатовым был похож на десятки разговоров такого же рода, которые Максим вёл с Королёвым, Глушко, Туполевым и многими, многими другими советскими учёными и инженерами.

— Значит, это бомба из будущего, — резюмировал Курчатов, задумчиво пощипывая бородку.

Как истинный талантливый учёный, уже погружённый в тему, он мгновенно уловил суть происходящего и сделал выводы.

— Да, — подтвердил Максим. — Работающая бомба, что важно. Осталось сделать.

— Начать и кончить, — сказал Курчатов.

— И как можно скорее.

— Значит, уран-235 и плутоний-239… — пробормотал Курчатов, изучая описание. — Только они?

— Плутоний предпочтительнее. Критическая масса всего десять килограмм, в отличие от урана, где сорок семь. Ну и другие особенности имеются.

Они обсудили всё до тонкостей, и чертежи с описанием ушли в работу.

Обо всём этом Максим докладывал Сталину раньше.

— Не отстанем, Иосиф Виссарионович, — сказал он. — Уверен.

— Лаврентий? — Сталин посмотрел на Берия.

Берия доложил о создании в Москве на базе машиностроительного завода № 48 НКБ СССР двух специальных опытно-конструкторских бюро.

— Там уже разработали оборудование по производству обогащённого урана, теперь делают. Там же, на заводе. Разработали, конечно, благодаря знаниям Максима, без них всё бы шло гораздо дольше и труднее.

— В той, другой реальности это оборудование начали разрабатывать и делать на Кировском заводе в Ленинграде только в сорок пятом году, — добавил Максим. — Но Ленинград сейчас под блокадой, и Кировский завод отпал.

— Я не забывал, но хорошо, что напомнил, — сказал Сталин. — Ленинградскую блокаду нужно прорывать как можно скорее. Мы не можем допустить, чтобы она длилась столько же и была такой же страшной. Есть мысли по этому поводу?

— Иосиф Виссарионович, — мягко сказал Максим. — Я не военачальник. Новое оружие у нас уже есть, и с каждым днём его всё больше. Сотни тысяч солдатских и командирских жизней мы тоже сберегли этим летом. И полководцы талантливые у нас есть. Жуков, Василевский, Рокоссовский, тот же Потапов Михаил Иванович. Да мало ли! Пусть они думают, каждый должен заниматься своим делом.

— Хм, — хмыкнул Сталин. — Наверное, ты прав. Ладно, подумаем. Продолжай, Лаврентий.

Берия рассказал о начале строительства на Среднем Урале диффузионного завода для получения обогащённого урана-235.