— Всё-таки? То есть, ты сомневаешься.
— Я сомневаюсь, потому что не могу оценить все их последствия. Но повторю. Скорее, хорошие. Только сразу должен сказать. С таким ни ты, ни я и никто в мире раньше не сталкивались. Кроме ещё нескольких человек, кто об этом знает или догадывается.
— Излагай, — коротко сказал Сталин.
Через полчаса Иосиф Висарионович снова набил трубку, закурил, вышел из-за стола и принялся неторопливо расхаживать по кабинету.
Берия ждал.
Он хорошо знал вождя и видел, что Коба почти поверил. Не до конца, но — почти. Просто ему, как и любому другому человеку, трудно сразу принять столь невероятные факты.
— Где эта непробиваемая и несгораемая рубаха, говоришь? — спросил Сталин.
— В приёмной твоей оставил, под охраной.
— Неси сюда.
Берия вышел и почти сразу вошёл обратно с запечатанным пакетом.
Сталин, как недавно и сам Берия, и все остальные, к кому попадал этот предмет из будущего, долго мял рубашку из поляризованного углерита в руках, рассматривал на свет, взвешивал в руках.
Наконец, аккуратно положил на длинный стол для посетителей, расправил.
— Лёгкая, — сказал с каким-то уважением. — Говоришь, пулю держит?
— Даже пулемётную. Учёные говорят, что после удара останется большой кровоподтёк. Даже ребро может сломаться. Но человек будет жив и даже почти здоров.
— Поразительно. Хорошие вещи научились потомки делать, а, Лаврентий?
— Хорошие, Коба, — сказал Берия. — И это очень малая часть того, что они научились делать.
— И этот Максим знает как их делать? — в тон ему ответил Сталин. — Я тебе скажу. Он мне сразу показался каким-то не от мира сего. Другим.
— Чужим? — спросил Берия на всякий случай.
— Нет, — покачал головой Сталин. — Не чужим. Другим. Чужой — это всегда потенциальный враг. А он — свой, но другой. Я списал это на его волнение. А оказалось — вон что. Ты сам веришь, что он из будущего?
— Я верю фактам, Коба.
— Да, факты. Мне уже доложили, что Ефремов застрелился. Был тяжело ранен в спину и застрелился, чтобы не оказаться в плену. В точности как и предсказал этот наш Максим. Гитарист его псевдоним?
— Гитарист, — подтвердил Берия. — Говорят, на гитаре хорошо играет и поёт. И ещё — Святой. Такая кличка была у него в партизанском отряде.
— Святой с оружием в руках, — сказал Сталин. — Святой, который не знает жалости и воюет лучше многих. Воюет на нашей стороне, заметим!
— Он пощадил немцев в замке Вартбург, — напомнил Берия. — Усыпил и оставил в живых. А мог бы убить.
— То есть, он может быть благородным и милосердным, — сказал Сталин задумчиво. — Как настоящий святой. Александр Невский тоже убивал врагов. Но когда надо, мог быть и милосердным и даже хитрым. И он святой. Скажи, Лаврентий, — Сталин снова цепко взглянул на Берию. — Получается, я ошибся? Из-за меня случится катастрофа под Харьковом?
— Она ещё не случилась, Коба, — ответил Берия. — Всё можно переиграть. Предупреждён — значит, вооружён.
— Только тот вождь, который умеет признавать свои ошибки, может называться настоящим вождём, — сказал Сталин. — Как святой Мириан[297]. Как Александр Невский и многие другие.
Сталин снова прошёлся по кабинету.
— Атомное оружие, — произнёс он, наконец. — Оружие и энергия. Это самое главное, так я думаю. Ошибки мы исправим и предусмотрим всё, о чём нас уже предупредил Святой и ещё предупредит. А вот сделать первыми атомное оружие, опередить и немцев, и американцев — это будет полная и безоговорочная победа. Да, «холодной войны» с Западом, как её назвал Святой, не избежать. Но мы раньше победим Германию, избежим многомиллионных жертв и будем гораздо, гораздо сильнее. А потом, с помощью дешёвой атомной энергии отстроим города, поднимем нашу промышленность и сельское хозяйство, — его глаза азартно блеснули. — Большие дела, Лаврентий! Нас ждут большие дела! Готовься.
— Я всегда готов, Коба, ты знаешь, — сказал Берия. — Только…
— Что? А, понял. Боишься, что я умру в пятьдесят третьем, а тебя потом расстреляют?
— А ты не боишься?
— Я не боюсь смерти, Лаврентий, — сказал Сталин. — Смерти бояться — ничего не делать. А ничего не делать — скучно и противно человеческой природе. Есть ли Бог? Я не знаю. Иногда мне кажется, что всё-таки есть, и мы зря отнимаем православную веру у русского народа.
— Не только православную и не только у русского, — сказал Берия.
— Ну да, конечно. Есть ещё мусульмане, иудеи… Кто там ещё? Буддисты? Да, религиозные послабления надо обязательно ввести. Это поможет. Особенно сейчас, когда идёт эта страшная война. А потом, после победы, нужно будет просто держать её под контролем. Что касается русского народа… Мне всё чаще кажется, что все мы уже русские. И ты, и я, и Анастас Микоян, и Лазарь Каганович, и другие. Даже Никита. По крови — грузины, евреи, армяне, украинцы. А по духу — русские.
— Как американцы, — сказал Берия. — Кого там только нет, страна иммигрантов, но все они — американцы.
— Похоже, — кивнул Сталин. — На первый взгляд. Но если глубже смотреть — нет. Стержень разный у нас. Цели. Мечты. «Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». Евангелие от Матфея, шестая глава. Наше сокровище руками не пощупать и в карман не положить. А их сокровище — доллар. Ему поклоняются и служат. Но я сейчас не об этом. Смерти не боюсь. И ты не бойся, Лаврентий. Это как с Харьковом. Мы предупреждены, а значит всё исправим, и вовремя примем меры. Хрен Никите[298], а не власть, — Сталин сделал неприличный жест. — Слишком я ему доверял… Преемника надо готовить, Лаврентий. Настоящего. Умного, молодого, сильного, а главное, твёрдо верящего и знающего, что без социализма человечеству не выжить.
— Ты говоришь о Святом? — решился спросить Берия.
— Пока не знаю, — ответил Сталин. — Пока незнаю, — повторил он. Только думаю. Ты вот что, Лаврентий, возьми на себя две задачи сейчас. Первая, и самая главная, — возвращение Святого домой. Чем скорее он вернётся, тем лучше. Учти, враг опять может начать за ним охоту.
— Никаких сомнений в этом и быть не может, — сказал Берия. — Начнёт обязательно.
— Вот! — Сталин поднял к потолку палец. — Швейцария — ненадёжное место. Надо оттуда уходить. И вторая задача — начинай прямо сейчас собирать группу по атомному оружию в Государственном комитете обороны. Действуйте. Поднимайте Академию наук, инженеров — всех. Если надо, освобождайте из лагерей. Пусть работают!
— Сделаю, Коба, — сказал Берия. — Компромат на Никиту тебе нужен?
— Нужен, — твёрдо произнёс Сталин. — Обязательно нужен, Лаврентий. Это будет твоя третья задача.
«Консерватория — Гитаристу. Ваши сведения получены, проверены и приняты. Спасибо. Луиджи получил задание срочно переправить вас с женой в Соединённые Штаты. Оттуда вам помогут вернуться домой. Это — приказ высшего руководства. Делайте всё, как скажет Луиджи. Соблюдайте радиомолчание. Отныне радиосвязь только в самом крайнем случае по нечётным дням в 16 часов московского времени. Дирижёр».
Максим ещё раз перечитал расшифрованную радиограмму, после чего сжёг её в пепельнице.
Заглянул в соседнюю комнату. Людмила спала, разрумянившись во сне. По их расчётам до родов оставалось меньше месяца, и теперь жена могла устать в любой момент. Устать, прилечь, заснуть.
Не самое удобное время для тяжёлого и опасного путешествия, прямо скажем. Однако руководство рассуждает здраво — Швейцарию нужно покидать как можно быстрее. Он уже думал об этом. Теперь пора не думать, а действовать. Потому что немцы наверняка уже действуют. А нападать на след и преследовать противника они умеют, в этом он убеждался не раз.
Но главное даже не это. Главное — ему поверили.
Или умело делают вид, что поверили?
Прекрати, сказал он себе. Эдак недолго и параноиком стать. Понятно, что попасть под каток репрессий можно очень просто, — и не таких людей, как он, лишали всех награди заслуг, а взамен этого давали десять-пятнадцать лет лагерей плюс «пять по рогам»[299]. А то и расстреливали. Но. Вот именно. Есть одно весьма существенное «но». Как раз таких не лишали и в лагеря не сажали и не расстреливали. По одной простой причине. Таких, как он просто нет. Он уникален. И не только потому, что весь из себя советский человек будущего, словно сошедший со страниц фантастического романа — умный, знающий, морально устойчивый, сверхсильный, сверхловкий и так далее и тому подобное. С ним — КИР. Корабельный Искусственный Разум, в необъятной памяти которого хранятся знания, без которых нынешнему Советскому Союзу не совершить научно-технологический и социальный рывок в будущее. Этот рывок оставит далеко позади все страны Запада, раз и навсегда продемонстрирует и закрепит мировое преимущество СССР, обеспечит всему советскому народу уверенность не только в завтрашнем дне, но и в сегодняшнем. Воспитает и на генетическом уровне закрепит в нём спокойную уверенность народа-победителя. Не только фашизма, но и грядущего либерализма, который уже в конце этого века извратит благородную идею свободы до вседозволенности и потакания самым низменным человеческим слабостям и порокам.
