— Разве вас не воспитала советская власть, и вы не должны ей быть за это благодарны?

— Ну да, ну да, благодарен за то, что она убила моего отца, которого я даже никогда не видел. А затем мать и всю родню. Голод начала тридцатых, по-вашему, из-за чего возник? Большевики просто отбирали хлеб у тех, кто его выращивал. Весь, подчистую. Кто сопротивлялся — убивали. Это забыть невозможно. Я и не забыл.

— Значит, вторая причина — это месть?

— Пожалуй, и так, — согласился Максим. — Месть. Но мстить одному — глупо и непродуктивно. Что я мог? Смешно. А вот когда за твоей спиной вся мощь великого немецкого народа — другое дело.

— Значит, вы верите, что немецкий народ велик?

— Я сам немец наполовину. А душой так и на все сто процентов. Да, верю. Только немецкий народ с его великой культурой, дисциплиной, моралью, умением мыслить и работать способен преобразовать этот мир, который давно нуждается в преобразовании, — Максим шпарил, как по писанному, сам удивляясь про себя, откуда у него только берутся нужные слова.

— Мир, который нуждается в преобразовании, — повторил за Максимом бывший ротмистр. — Значит, уничтожение евреев, цыган и дажеславян вы считаете необходимым преобразованием мира?

— Что касается евреев и цыган — абсолютно. Первые распяли Христа, придумали ростовщичество и хотят тайно править миром, дёргать за все ниточки. Вторые же просто бесполезны и даже вредны, поскольку живут обманом, работать не желают и только рожают себе подобных ворюг и мошенников.

— Любопытно, — сказал куратор. — Значит, евреи распяли Христа?

— А кто? — спросил Максим. — Конечно, евреи. Они кричали Пилату: «Распни Его!» Об этом и в Евангелии написано.

— Вы читали Евангелие?

— Конечно. Я — православный. И в Бога верю, и Евангелие читал. И это, к слову, третья причина, по которой я перешёл к вам. Большевики преследуют верующих и убивают священников. Их бог — Ленин. Мне это противно. Есть только один бог, который одновременно и человек — это Иисус Христос. Всё остальное — богохульство. А всякое богохульство и отступление от Господа рано или поздно будет наказано.

— Что ж, следует признать, аргументы веские, — сказал бывший ротмистр. — Курите?

— Курю, но экономлю.

— Курите, — Полянский взял сигарету из пачки, лежащей на столе, протянул пачку Максиму.

Максим взял сигарету, поблагодарил.

Полянский прикурил от зажигалки, дал прикурить Максиму.

Некоторое время оба молча курили.

— Вопрос, — промолвил, наконец, Полянский. — По документам, у вас среднее школьное образование в… — он заглянул в папку, — трудовой коммуне имени Дзержинского, затем токарные рабочие курсы. Даже не училище. Потом работа на заводе, служба в армии. Так?

— Всё верно.

— Но вы производите впечатление образованного и мыслящего человека. Не похожи на советский рабочий класс. Те обычно и трёх слов связать не могут, если они не матерные. Как вы это объясните?

— Очень просто, — сказал Максим. — Я всегда ощущал себя среди пролетариев белой вороной. Всегда много читал. Вообще хорошую книгу предпочитаю пиву или водке. Думать тоже люблю. Человеку вообще свойственно мыслить, как птице летать, разве нет? К тому же в трудовой колонии имени Дзержинского, которая дала мне путёвку в жизнь, действительно, хорошо учили. Следует признать. Особенно тех, кто учиться хотел. Я — хотел.

— А сейчас?

— Что сейчас?

— Сейчас вы хотите учиться?

— С удовольствием. Люблю узнавать новое.

— Предположим, перед вами выбор. Диверсионное дело, разведка, радиодело. Что предпочтёте?

— Первые два, — не задумываясь ответил Максим. — Хотя и от третьего не откажусь. Факультативно.

— Как у вас с физической подготовкой? Здесь у меня, — от снова коснулся папки, — имеются сведения, что вы, якобы, можете спокойно подтянуться сорок раз и сделать сальто с места.

Максим поднялся, отодвинул стул и сделал сальто назад. Он был в сапогах, но приземлился мягко, почти без звука, словно кошка.

— Отлично, — похвалил бывший ротмистр. — Просто отлично. Занимались спортом?

— Гимнастика и бокс. В колонии имени Дзержинского.

— Бокс? — глаза Полянского заинтересованно блеснули. — И каковы ваши успехи в боксе?

— Ну, в крупных соревнованиях я не участвовал, но наш тренер говорил, что у меня отличная реакция и хороший прямой правой.

— Что ж, проверим. Как стреляете?

— С пятидесяти метров из пристрелянной винтовки три пули в «яблочко» положу.

— Три из трёх?

— Три из пяти. Дверядом.

— Лёжа?

— И лёжа, и стоя, и с колена.

Брови Полянского приподнялись.

— Ну-ну, — сказал он, — это тоже проверим.

— Проверяйте, буду только рад.

— Здоровье?

— Не жалуюсь.

— Что ж. Вы нам подходите. Вот вам бумага и ручка, пишите, я буду диктовать. «Расписка. Сим подтверждаю, что я, бывший красноармеец Николай Иванович Колядин тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения, русский, добровольно перешёл на сторону великой Германии. После чего, опять же добровольно, согласился стать курсантом разведшколы, расположенной в городе Брюховичи Львовской области. Обязуюсь хорошо учиться, а затем честно служить великой Германии, не жалея сил, здоровья и собственной жизни. Хайль Гитлер! Число, подпись».

— Готово, — Максим протянул расписку Полянскому.

То прочитал, промакнул бумагу пресс-папье, спрятал в папку.

— Прекрасно, — поднялся, протянул руку. — Поздравляю вас, Николай Колядин. Отныне вы курсант нашей разведшколы. Надеюсь, мне не придётся за вас краснеть.

— Приложу все усилия, господин ротмистр! — Максим тоже встал, пожал протянутую руку.

— В прошлом, — улыбнулся Полянский. — Увы, всё в прошлом. Ныне просто инструктор и старший преподаватель.

— Кто знает, — позволил себе улыбнуться в ответ Максим. — Жизнь иногда делает совершенно непредсказуемые повороты. Знаю по себе. Разрешите высказать небольшую просьбу Николай Петрович.

— Слушаю.

— Следом за мной идёт военнопленный Олег Лучик. Он — отличный рисовальщик, и я уверен, что он может быть полезен. Честно признаюсь, мне бы хотелось, чтобы он тоже стал курсантом.

— Успели подружиться?

— Не то чтобы прямо подружились, но сошлись, да.

— Что ж, обещаю отнестись к вашему товарищу с должным вниманием.

— Спасибо. Разрешите идти?

— Пока нет, — сказал Полянский. — Ещё одно. После зачисления нашим курсантам присваиваются клички. Или, если хотите, позывные. После чего о своих настоящих именах можете временно забыть. Отныне к вам будут обращаться только по кличкам, и вы друг к другу тоже. Это понятно?

— Понятно.

— Клички даю я, у меня к этому, скажем так, талант, — Полянский снова улыбнулся. — Ваша будет… — он оценивающе посмотрел на Максима, прищурился. — Святой. Да, Святой.

Максим чуть невздрогнул. У этого бывшего царского ротмистра и впрямь был талант.

— Святой… — повторил Максим. — По-моему, я не похож на святого.

— Конечно, нет, — усмехнулся Полянский. — Как и все мы. Будем считать, что здесь есть доля иронии. Идите.

Максим развернулся кругом и вышел из кабинета.

Олег Лучик тоже попал в школу, за что Максим был благодарен бывшему ротмистру Николаю Полянскому (как он узнал позже, кличка Полянского среди курсантов была именно Ротмистр). За эти пару дней он успел привязаться к художнику и ему было бы жалко, пропади тот в лагерях. А так оставался шанс, что он не только выживет, но ещё и принесёт пользу родине — Союзу Советских Социалистических республик.

Рыжий Лис. Такую кличку получил Лучик от Полянского, и Максим в очередной раз подумал о проницательности и таланте бывшего ротмистра. Даже жаль, думал он, что такой человек на стороне врагов. Было бы очень неплохо убедить его принять правильную сторону. Он ведь русский, должен понимать, что немецкая власть не несёт России ничего хорошего.

Это ты думаешь, возразил он сам себе. А он, возможно, понимает только одно: царь был свергнут, он сам и его семья зверски убиты большевиками, а Белое движение проиграло. Той России, которую он знал и любил, которой служил, больше не существует. Что остаётся? Месть за поруганные идеалы. И слабая, очень слабая надежда, что хотя бы что-то можно отыграть обратно. Эта жажда мести вместе с тенью надежды и толкнули его на службу к немцам. Переубедить такого будет трудно.