— Мы не в запорожском войске, — вздохнул Лис и с лукавой улыбкой добавил. — Но перекреститься ты, конечно, можешь. Это никогда не помешает.

Старый паровоз тащил их вагоны на юго-восток. Тащил медленно, часто останавливаясь и пропуская большие воинские эшелоны. Немецкие, конечно.

Миновали Гомель.

Рано утром, когда поезд долго стоял на какой-то станции, Максим выглянул в слуховое окошко под крышей и разглядел надпись на здании вокзала: «Житомир».

Ты смотри, знакомые места, подумал он. Куда же нас всё-таки везут… Неужели прямо в Варшаву? Судя по направлению, похоже.

Он знал, что в Варшаве расположена крупнейшая разведшкола немцев. Организовали её в октябре сорок первого, и сейчас, к началу февраля сорок второго, она уже вовсю работала. Что ж, увидим.

После Житомира паровоз побежал шибче, без остановок. За Ровно их железнодорожный путь лёг почти строго на юго-запад, и ещё не стемнело, как поезд замедлил ход и через какое-то время, пыхтя, остановился.

Двери теплушки откатились в сторону.

— Выходи, стройся!

Максим выпрыгнул из теплушки, огляделся. Это был крытый вокзал, какие бывают только в крупных городах.

— КИР, — позвал Максим. — Не знаешь, где мы?

— Думаю, это Львов, — ответил КИР. — Только здесь похожий вокзал.

— Никогда не был.

— Я тоже, — сказал КИР. — Сейчас нас выведут наружу, и узнаем точно.

Серый зимний свет ещё не успел превратиться в сумерки и, когда их вывели на привокзальную площадь, Максим увидел впереди и левее, за голыми ветвями деревьев и фасадами домов в нескольких сотнях метров два шатровых шпиля какого-то собора, тянущихся к низкому, затянутому облаками, небу.

— Это костёл святой Елизаветы, — подсказал КИР. — Или Эльжбеты, как здесь говорят. Католический, неоготика, ему едва тридцать лет исполнилось. Я был прав, мы во Львове.

Подкатили три старых дребезжащих автобуса.

Надо же, подумал Максим, автобусы подают. Культурно. Европа, мать её. Значит, точно не в лагерь.

Их отвезли куда-то за город, на северо-запад. Но недалеко, километров восемь. Там, на окраине небольшого городка автобусы въехали в ворота в кирпичном заборе, по верху которого вилась колючая проволока, и остановились.

Их снова построили в шеренгу по три перед двухэтажным зданием. Справа и слева от входа, во флагштоках, колыхались на ветру алые нацистские флаги с белым кругом и чёрной наклонной свастикой посредине.

Короткий зимний день уже уходил, но было ещё светло.

На крыльцо вышел немецкий майор.

Лет сорок, определил Максим. Лишний вес, тяга к крепким напиткам и плотским удовольствиям. Но дело своё, судя по всему, знает, — взгляд твёрдый, уверенный.

— Я — майор Людвиг Шафер, — провозгласил он на довольно неплохом русском языке. — Начальник разведшколы, куда вы прибыли. Подчиняться моим приказам следует быстро, точно и беспрекословно. Школа находится в местечке под названием Брю-хо-ви-чи, — тщательно вывел он по слогам. — Это рядом с городом Львовом. Здесь вы будете какое-то время жить и учиться. Не все. Те, кто выдержит проверку. Сейчас вы — никто. Просто стадо военнопленных, из которых ещё предстоит сделать тех, кто хоть как-то будет полезен великому рейху. Я не говорю — людей. До настоящих людей вам ещё очень и очень далеко. Но шанс ими стать есть у каждого. Запомните это. У каждого, — он помолчал, качаясь с пятки на носок, и продолжил. — Сейчас вас помоют, покормят и разведут по казармам. Завтра с утра проверка, потом всё остальное. Большего вам пока знать не следует.

Майор ещё раз окинул взглядом военнопленных, развернулся и скрылся в здании.

Утром, после завтрака (кусок хлеба с маргарином и жидкий чай без сахара) их разбили на четыре группы по двадцать человек в каждой, и началась проверка.

Первым шло собеседование. У каждой группы — свой кабинет и куратор. Заходили по одному, остальные ждали своей очереди, сидя на длинной лавке вдоль стены коридора.

Максим был одиннадцатым. Сидел спокойно, расслабленно и даже полусонно. Следом за ним в очереди шёл Олег Лучик, и он явно волновался — ёрзал на месте, вздыхал, оглядывался по сторонам.

— Чего ты? — спросил Максим. — Спокойно. Нервничать вредно.

— Эх, сейчас бы покурить, — вздохнул Лис. — Не дали нам покурить после завтрака. Да и нет у меня курева. Уши пухнут.

— Герр обершутце[268], — обратился по-немецки Максим к охраннику, который сидел напротив и лениво изучал потолок. — Разрешите обратиться?

Тот перевёл на Максима заинтересованный взгляд, сел ровнее. Он явно не ожидал, что кто-то из этих русских животных знает язык высшей расы.

— Чего тебе?

— Разрешите выйти покурить? Мы с товарищем, — он кивнул на Лучика, — очень волнуемся. Надо как-то унять нервы, — и он обаятельно улыбнулся.

— Надо же, какой наглый русский, — усмехнулся немец. — Люблю наглых, сам такой. Хорошо, идите покурите, бежать тут некуда. Да и не побежите вы, оно вам не надо. Пять минут даю. Шнель!

— Благодарю вас, герр обершутце! — вскочил Максим и толкнул в плечо Лучика. — Пошли.

Оставшиеся девятнадцать человек проводили их завистливыми взглядами.

Благо, собеседование их группы шло на первом этаже и никуда далеко идти не пришлось. Будь иначе, охранник вряд ли позволил себе быть настолько добрым.

Вышли на крыльцо, Максим угостил Лиса сигаретой (у него ещё оставалось три штуки в пачке, которую он получил от немцев вчера). Дал прикурить.

— А ты? — спросил Лис.

— Не хочу, я мало курю.

— Удивляюсь твоей невозмутимости.

— Боишься, не возьмут?

— Боюсь. Не хочу обратно в лагерь. Это верная смерть. А так есть шанс… — он быстро посмотрел на Максима, отвёл глаза.

— Перейти на нашу сторону и сдаться? — тихо спросил Максим.

— Я этого не говорил.

— Но подумал. Да не ссы, не сдам.

Лучик молчал, только быстро и нервно курил.

— Спокойно, спокойно, Олег, — повторил Максим. — Ты вот что. Когда будут спрашивать, сделай упор на своё умение рисовать и память. Скажи, мол, у тебя, как у художника, отличная зрительная память и нарисовать ты можешь всё, что угодно, не хуже любого фотоаппарата. В том числе по памяти.

— Считаешь, это поможет?

— Обязательно. Тут главное — железная уверенность. Даже если твоя память оставляет желать лучшего, её можно натренировать. Я помогу.

— Понял, спасибо тебе, — сказал Лучик искренне. — В долгу не останусь при случае.

— Сочтёмся, — сказал Максим. — Всё, докуривай и пошли, время.

Он обратил внимание, что у всех собеседование занимает разное время. Кто-то выходил из кабинета уже через несколько минут, кто-то задерживался дольше.

Дошла очередь Максима.

Вошёл.

— Николай Колядин прибыл для собеседования! — доложил чётко.

Быстро оглядел кабинет.

Стол с бумагами, два стула, окно с раздвинутыми шторами, два закрытых шкафа. На стене — фотографический портрет Гитлера.

За столом — куратор. Коротко стриженный, седоватый подтянутый мужчина лет пятидесяти. Внимательный взгляд серых глаз, высокий лоб, породистый нос. Гладко выбритый подбородок, аккуратные — строго до края губ — усы.

— Садитесь, Николай, — кивнул на другой стул мужчина.

Максим сел.

— Мы с вами тёзки, — продолжил куратор. — Меня зовут Николай Петрович Полянский. Бывший ротмистр. Не армии большевиков, разумеется, — он едва заметно усмехнулся. Ныне — инструктор и преподаватель в этой школе. Если пройдёте собеседование, будем с вами встречаться каждый день.

— Надеюсь на это, — сказал Максим.

— Я посмотрел ваше дело, — сообщил он. — Не совсем понял, почему вы решили перейти на нашу сторону. Расскажите подробнее.

— Причин несколько. Во-первых, я не верю в могущество советской власти. Советский Союз — это колосс на глиняных ногах. Он только кажется большим и сильным, а ткни, как следует, — развалится. Немцы и есть та сила, которая это сделает.