— Можно взять? — спросил Кифер.

Оберфюрер кивнул.

Пауль взял в руки металл, повертел. Кусок был явно оплавлен и отливал на изгибах серебром. Оплавлен при взрыве, разумеется. Хм…

— Какова температура плавления этого рения? — спросил он.

— Молодец, — удовлетворённо кивнул старый товарищ Вилли. — Выше трёх тысяч градусов по Цельсию. Кипит при почти шести тысячах градусов. Здесь он кипел. Повторю. Мы слишком поздно начали изучать этот феномен, а сейчас там снега и мороз. Но по некоторым данным, температура в эпицентре взрыва могла достигать сотни тысяч градусов.

— То есть, это не склад боеприпасов, — сказал Кифер и положил кусок металла на место.

— Нет. Но это и не ядерное оружие.

— Ядерное? А, уран. Деления ядер урана. Так кажется?

— Так. Мы только работаем над его созданием. Ни у кого в мире, включая американцев, ядерного оружия не существует. Пока не существует. Но дело даже не в этом. Во время ядерного взрыва, как утверждают наши учёные головы, температура в эпицентре гораздо выше — миллионы градусов. К тому же возникает мощное излучение, радиация. Он него не скрыться, и оно убивает не хуже пуль и снарядов. Но никакой радиации при этом взрыве не возникло.

— Тем не менее, взрыв был, — закончил за начальство Кифер.

— Я достал и перечитал твой рапорт, — неожиданно сказал Вилли. — Тот, второй, касающийся поимки русского партизана и диверсанта. Как его… — он заглянул в бумагу, лежащую рядом на столе. — Николай Свят. Первый, как мы помним, был утрачен. Вместе с самолётом, нашими офицерами и самим диверсантом.

Пауль Кифер прекрасно помнил этот рапорт. В отличие от первого, он не стал в нём упоминать о странностях русского диверсанта. Странности эти армейский доктор характеризовал как явные признаки шизофрении, и свидетелями этих странностей были только он, Пауль Кифер, и доктор. Ещё, как он подозревал, в какой-то мере медсестра (кажется, по имени Марта).

Доктор и медсестра погибли во время бомбёжки, буквально через день после того, как исчез упомянутый самолёт Ju.52, в котором, кроме русского, высокопоставленных офицеров и подробного рапорта находилось ещё кое-что, о чём, кроме Пауля, не знал никто. Если не считать русского, конечно.

Что случилось с самолётом так и не выяснили, и Кифер, как следует подумав, не стал упоминать во втором рапорте ни о возможной шизофрении русского, ни о пакете с какой-то удивительной и даже, можно сказать, фантастической нижней рубашкой, снятой с русского, когда тот был без сознания. Тонкой, лёгкой и необычайно прочной. Сделанной из материала, неизвестного Паулю Киферу.

Не стал упоминать, потому что решил, что собственная карьера дороже истины. Она, карьера, и так сильно покачнулась после этого взрыва (неожиданное, но верное сравнение), а затем исчезновения самолёта. А если всё рассказать, то легко можно было сойти за сумасшедшего. Или, хуже того, человека, который пытается себя оправдать, выдумывая явные небылицы. Вот тогда карьере точно наступил бы полный конец. Без вариантов.

Теперь, вот, вызов в Берлин, этот разговор и кусок фантастического сплава.Не менее фантастического, чем нижняя рубаха этого Николая Свята.

Что, спрашивается, он должен делать?

Идти в отказ?

Мол, ничего не знаю, всё изложено в рапорте. Точно и правдиво.

Хм. Вариант, который только кажется хорошим, а на самом деле таит в себе серьёзные подводные рифы. Начальство, конечно, не любит излишне инициативных, но и тех, кто способен только тупо исполнять приказы, не особо жалует. Мы не армия. У нас думать надо. Хотя бы иногда.

И всё-таки осторожность не помешает.

— И? — спросил он.

Они встретились глазами.

— Пауль, — мягко сказал Вилли. — Мы старые товарищи. Скажи мне, как старому товарищу. Не начальнику, а товарищу. Что ты не включил в рапорт? Даю слово, это останется между нами.

Кифер вздохнул, решился и рассказал всё. Про шизофрению русского, фантастическую защитную рубашку и своих подозрениях о том, что могло случиться с транспортно-пассажирским самолётом Ju.52, взлетевшим четыре месяца назад с военно-полевого аэродрома в Житомире, но так и не долетевшего до Берлина.

— Ты думаешь, этот Николай Свят угнал наш самолёт? — переспросил Крихбаум.

— Предполагаю. Я предполагаю, что он способен ещё и не на такие штуки.

— Тут мы с тобой совпадаем, — задумчиво произнёс старый товарищ. — Мне тожетак кажется. Значит, говоришь, лёгкая защитная рубаха, которую не берут пули?

— Да, — кивнул шеф полиции шестой армии. — Я лично стрелял в неё из люгера с двух метров. Ни царапины, ни вмятины. Пули рикошетировали. Я сделал два выстрела и прекратил, потому что опасался, что срикошетирует в меня.

— Ещё раз. Что он говорил о себе, кто он, якобы, на самом деле?

Кифер прикрыл глаза и отчеканил:

— Имя — Максим Седых. Старший лейтенант советской армии. Пехота. Разведчик. При этом — испытатель экспериментального космического корабля, нуль-звездолёта, как он его называл. Должен был, находясь за орбитой Юпитера, прыгнуть на двадцать астрономических единиц к краю Солнечной системы. Но что-то пошло не так, и он оказался в нашем времени. Это почти дословно.

— У тебя хорошая память, Пауль, — похвалил оберфюрер.

— Спасибо, Вилли. В нашем деле без хорошей памяти никуда.

— Это верно. Значит, из будущего… Из какого года?

— Две тысячи девяносто пятый.

— Ого. Сто пятьдесят три года. Он как-то описывал это будущее?

— Описывал. Говорил, что Советы выиграли эту войну, а мы проиграли. С разгромным счётом. И что вообще дела у Германии плохи. Мол, расслабились, дали волю мошенникам-финансистам, эмигрантам и всяким педерастам и лесбиянкам. Погоди, Вилли, не думаешь же ты в самом деле…

— Я пока ничего не думаю, — отрезал Крихбаум. — Я просто хочу разобраться в этом деле. Моя интуиция подсказывает, что кто первым в нём разберётся, сорвёт большой куш. Такой, что хватит и внукам и правнукам. Только нужно быть предельно осторожным. Предельно. Понимаешь меня?

— Понимаю, — кивнул Кифер. — Можешь на меня полностью положиться.

— Это я и хотел услышать, — удовлетворённо сказал оберфюрер. — С завтрашнего… нет, с сегодняшнего дня ты поступаешь в моё личное распоряжение. Приказ я подготовлю. Назначаешься начальником особой группы при Четвёртом управлении РСХА. Мюллер уже знает и не возражает. Начальником особой группы с особыми полномочиями. Можешь набирать в группу, кого захочешь, но не слишком много. Чем меньше людей будет знать обо всём этом, тем лучше. Это наш главный козырь. Всё ясно?

— Всё ясно. Какое у меня задание?

— Я разве не сказал? Найди мне этого Николая Свята, Пауль. Или, если хочешь, Максима Седых. Он мне нужен. Нам нужен. Есть у меня уверенность, что он жив.

— Слушаюсь, — Кифер поднялся. — Разрешите идти?

— Иди. О малейших подвижках в деле докладывай лично мне.

— Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер!

Штандартенфюрер Пауль Кифер чётко развернулся и вышел из кабинета.

Георг Йегер сидел в комнате отдыха и читал свежий номер Das Reich[258]. Шёл третий день с тех пор, как к нему вернулась память и способность двигаться. Его лечащий врач Дитер Айххорн утверждал, что Георг стремительно идёт на поправку, и уже скоро настанет момент, когда его придётся выписать из этого благословенного места — госпиталя и санатория Белиц-Хайльштеттен для выздоравливающих солдат и офицеров рейха, расположенного в сорока километрах от Берлина.

— Господин Йегер?

Он поднял голову от газеты.

— К вам посетитель, — сообщила миловидная медсестра.

— Пусть войдёт, — сказал Йегер.

— Он уже здесь, — сказала медсестра и обернулась.

В комнату отдыха уверенно шагнул человек в чёрной эсэсовской форме.

Седоватые, коротко стриженые волосы. Чуть одутловатое лицо. Мясистый нос. Светло-голубые водянистые глаза. Идеально выбритые щёки и подбородок. Усики, за которыми, сразу видно, хозяин тщательно ухаживает. Наверняка хороший одеколон.