– Травяной.

– Хороший выбор.

Поставив две чашки на стол, Арсений достал себе такой же пакетик чая.

– Что у вас случилось с Кирой? Как я понял, все хуже некуда?

– Да.

Арсений слабо кивнул, поджав губы. После Женя рассказала ему про вторую попытку сестры уничтожить картину Скарабея, об «Автокатастрофе» и о собственных страхах и домыслах по поводу этого всего.

– Насчет Скарабея, – выслушав Женю, вздохнул Арсений, – сразу после того, как ты ушла из галереи, я снова пытался найти про него дополнительную информацию, но ничего нового не нашел. Я понятия не имею, где искать его точную биографию. Такое ощущение, что никто из биографов им всерьез не интересовался, хотя личность, согласись, неординарная. Это не доказано, но его неофициально называют отцом дадаизма и сюрреализма. Ты только подумай – официальная версия, что эти направления появились после Первой мировой войны в качестве «успокоительного» для публики. Но Скарабей, то есть Калверт Телфорд, писал свои работы во время войны, он пытался творить, когда вокруг него умирали люди. И меня возмущает, что о нем знают только художники. И чаще всего именно сюрреалисты, потому что для них он что-то вроде иконы.

– Ты и на англоязычных сайтах искал?

– Конечно. В основном там. Русские о нем вообще, кажется, не знают. Даже статьи на русскоязычной «Википедии» нет. Да что там статьи – предложения не найдешь.

– А у тебя не осталось знакомых по университету? Может, кто-то из преподавателей что-то знает.

– Спросить можно, – почему-то нехотя произнес Арсений. – Но у меня нехорошее предчувствие. Такое ощущение, что мы не должны искать то, что много лет назад спрятали. Я про создание «Глаз». Мне кажется, это очень темная история.

– Все-таки веришь в мистику? – спросила Женя, хотя не понимала, во что верит сама. Она не могла забыть о кровоточащих царапинах. Что это, если не то самое иррациональное явление, которое должно все упорядочить?

– Даже не в мистику, а в энергию людей. Каждый творческий человек наделяет свои работы тем, что чувствует сам. Картины, музыка, книги, статуи, даже здания! Это не просто вещи. Это энергия их создателей. Только представь, прежде чем написать картину, художник вынашивает ее образ в голове, потом корпит над холстом, вкладывая в каждый мазок любовь, надежду, веру и вообще все мыслимые и немыслимые чувства. Когда писатель пишет книгу, он создает ее не только сидя перед ноутбуком, он живет с ней сутками напролет. Он думает о героях, когда просыпается, умывается, завтракает, когда смотрит в окно, когда принимает душ, гуляет, общается с друзьями. И когда засыпает. Произведения искусства – это мысли, плоть и кровь создателя. И ты думаешь, это исчезает по прошествии времени? Нет. И то, что «Глаза» разделяет знак бессмертия, – Арсений указал пальцем в сторону комнаты, в которой на кровати лежала картина, – это только усугубляет ситуацию. Мне даже страшно подумать, какой энергией наделена работа Скарабея.

– Предлагаешь ничего не выяснять и оставить все как есть?

– Не знаю. – Арсений облокотился на стол и запустил руки в волосы, отчего они только сильнее растрепались. – Я просто…

– Боишься, – ответила за друга Женя, прекрасно понимая, что сам он не может произнести это слово.

– Тревожусь, – поправил он.

– Владельцы «Глаз» сходят с ума. Фактически Кира купила эту работу, поэтому она принадлежит ей, – сказала Женя. – Я жутко зла на Киру. Даже больше, чем должна. Я не хочу видеть и слышать ее. Но… но все же я хочу, чтобы с ней было все хорошо.

– Понимаю.

– И у меня такое чувство, – Женя грустно вздохнула, глядя в пространство, а не на друга, – что я должна понять, что с картиной не так.

Арсений тяжело вздохнул и, закинув руки назад, сцепил пальцы на затылке. Он несколько минут серьезно смотрел на Женю, а затем, повернувшись к окну, прикусил губу и слабо кивнул. Потом он опустил руки, поднялся со своего места и сел на корточки перед Женей, вытянув мизинец:

– До конца, что бы ни случилось?

Женя печально улыбнулась.

– До конца, – следом ответила она, коснувшись своим мизинцем друга, и подняла большой палец вверх. Арс сделал то же самое, поставив невидимую печать. – Прямо как в детстве.

– Да, – улыбнулся Арсений. – Я сделаю все, что в моих силах. Но для начала пойду и посмотрю на картину. Если честно, раньше делать этого мне совсем не хотелось.

– Почему?

– Уже не важно.

– А мне пора домой, на часах почти десять.

– Жаль, что не познакомишься с Федей. Он пусть и свинтус, но смышленый парень. Думаю, многое сможет рассказать о картине, только взглянув на нее.

– Напиши потом, если будет что-то интересное, – вздохнула Женя, поднимаясь со стула. – Ой, а мы так чай и не попили.

На столе стояли две пустые чаши, а рядом с ними – закрытые чайные пакетики.

– Хочешь? Давай налью.

– Нет, не надо. Дома попью.

Женя вышла в коридор и нагнулась, чтобы надеть кроссовки. В этот момент почувствовала на себе взгляд Арсения – он стоял, прислонившись к стене, и не сводил глаз с ее растрепанной макушки. Когда Женя поднялась, друг сделал вид, что рассматривает собственные ногти.

– О, ты уже все? – спросил он, будто и не наблюдал за ее действиями.

– Да, побежала.

– Хорошо, как приедешь – напиши, – медленно произнес Арсений. Он хмурился, думая о чем-то.

– Что-то не так?

– Можно вопрос? Это не по теме Скарабея.

– Конечно.

– С нашей последней встречи меня не перестают волновать твои слова и терзания по поводу Академии. Ответь мне, пожалуйста, зачем она тебе сдалась? Разве ты не умеешь рисовать? Разве не знаешь анатомию и не можешь выстроить композицию?

– Могу, но ведь важно получить профессиональное образование.

– Для чего оно тебе? – в лоб спросил Арсений, серьезно глядя на Женю.

Та на миг растерялась, но взяла себя в руки и серьезно ответила:

– Как зачем? Мне важно чувствовать себя полноценной. Я хочу закончить Академию художеств и заявить, что да, я профессионал, который разбирается в искусстве. Ведь живопись – это не только практика, это еще и теория, которую на архитектурном я не изучаю. Да, все можно изучить в свободное время, но знаешь, особо нет желания в три часа ночи читать про развитие абстракционизма. А именно в три я чаще всего заканчиваю возиться с чертежами. Ты закончил вуз в Париже, это восхитительно. Я тоже этого хочу. Пусть и в России. Ты же знаешь, что я с детства мечтала об учебе в Академии. Представляла, как хожу на пары, беседую с преподавателями, сижу около Невы и рисую реку рядом с каким-нибудь красивым одногруппником.

Арсений улыбнулся на словосочетании «красивый одногруппник».

– Ты права, живописи учатся красивые мальчики.

Женя пожала плечами, в очередной раз с грустью подумав о том, что ей никто ничего не пишет по поводу выставки.

– Хорошо, я тебя понял. Но мой совет – не идеализируй учебу в художественном. Она может быть такой же, как на архитектурном. Почитай мемуары Репина. В «Далеком близком» он объясняет, почему Академия – это не то, что тебе нужно.

– Спасибо за совет, – буркнула Женя. – Но я лучше буду выслушивать слова преподавателя о том, что у меня «не дышит ваза», чем пытаться спроектировать никому не нужное современное здание, где только стекла, стекла, стекла. Будто прозрачная тюрьма. Я люблю архитектуру, но не ту, которая популярна сейчас.

– И где наши восемнадцатый-девятнадцатый века? – задумчиво протянул Арсений.

– Именно. А теперь – я пошла. Ты меня серьезно задержал.

На последнем слове Женя улыбнулась. Арсений ответил ей тем же.

– Тогда пока. – Он помахал рукой. – Будь осторожна.

– Пожелай удачи, – вздохнула Женя. – Я очень боюсь возвращаться домой. Не представляю, как меня встретит Кира. Наверное, с самым большим кухонным ножом.

– Если что, беги сюда.

– Вообще странно, что она еще не позвонила. Видимо, в таком бешенстве, что не может трясущимися руками набрать номер, – слабо улыбнулась Женя.