Первыми были трое мутантов. Когда-то, возможно, это были люди, или звери, или что-то среднее, но теперь их тела были слеплены в кошмарном месиве из лоскутов плоти, вросших фиолетовых кристаллов и ржавых металлических обломков, сшитых вместе искаженной магией Источника. Они двигались рывками, их конечности изгибались под невозможными углами, скрипя и хрустя. У одного вместо головы пульсировал крупный фиолетовый кристалл, испуская пронзительный, сводящий с ума писк, на который виски Алекса отзывались болью.

Алекс не стал ждать, пока они окружат его. С низким, хриплым криком, в котором выплеснулась вся его накопленная за дни пути ярость, боль и отчаяние, он ринулся на них. Его клинок, привыкший решать споры с бандитами и мутантами, с глухим лязгом и скрежетом отскакивал от кристаллических наростов. Бой был хаотичным, лишенным какой-либо эстетики или благородства. Это была грязная, примитивная мясорубка на выживание. Он уворачивался от когтей, пахнущих гнилью и химикатами, от ударов конечностей, похожих на острые буры, парировал слепые, но опасные выбросы сырой магической энергии, оставлявшие на костях и земле черные, обугленные пятна.

Одного, самого вертлявого, он снес мощным ударом в «голову»-кристалл. Тот взорвался, осыпав его дождем острых, раскаленных осколков, которые впивались в кожу и одежду словно иглы. Алекс вскрикнул от боли, но не остановился. Второго, пытавшегося схватить его с фланга, он прижал спиной к гигантскому ребру и с силой, от которой хрустнули его собственные суставы, всадил клинок в утробу, пока тот не затих, истекая черной, вонючей жижей. Третий, самый крупный и сильный, воспользовался его минутной задержкой. Он схватил Алекса сзади, обвивая его грудную клетку руками-плетями, похожими на стальные тросы. Алекс почувствовал, как ребра сжимаются с нечеловеческой силой, из легких с хрипом вырывается воздух. В глазах поплыли темные пятна, сознание начало мутиться. И снова, как и в каньоне, перед ним возникла Лира.

На этот раз она была другой. Не нежной, не ласковой, а суровой, как сама смерть. Ее лицо было бледным, прозрачным, как в тот последний день, когда он нашел ее бездыханное тело. Но глаза… глаза горели холодным, безжалостным огнем воли, который он помнил в ней в самые трудные времена.

— Ты сдаешься? — ее голос был холоден, как лезвие его клинка, и резал глубже любого оружия. — После всего пройденного? После той цены, что мы заплатили? Ты позволишь этой бесформенной твари раздавить тебя, как червяка? Здесь, в этой грязной яме?

— Я… не могу… — хрипел Алекс, чувствуя, как темнота затягивает его. Силы покидали его.

— Можешь! — крикнуло видение, и ее голос прозвучал как удар хлыста. — Твоя боль — не якорь, а топливо! Моя смерть — твой щит и твой меч! Не ноша, а оружие! Используй ее! Сожги ее! Преврати в силу!

Эти слова, как разряд молнии, пронзили его апатию и отчаяние. Всплеск адреналина, ярости и той самой боли, о которой она говорила, затопил его, сжигая остатки слабости. Он с ревом, в котором было все: и горе, и ненависть, и решимость, — напряг все мышцы, на мгновение ослабив хватку твари, резко развернулся и, не выпуская клинка, вонзил его твари прямо в грудь, туда, где под слоем плоти и металла пульсировал сгусток магической энергии. Раздался глухой, влажный хлопок, и существо отлетело, расплескав по земле сгустки черной, шипящей энергии.

Алекс стоял, опираясь на колено, тяжело и прерывисто дыша. По его телу струилась кровь, смешанная с грязью и черной слизью. Галлюцинация Лиры исчезла, но ее слова, как намертво вбитые гвозди, засели в его сознании. «Твоя боль — это топливо». Она была права. Не в метафорическом, а в самом что ни на есть физическом смысле. Каждое воспоминание о ней, каждая капля горя, которую он нес, каждый укол вины — все это делало его сильнее, острее, безжалостней. Он не бежал от своей боли. Он взял ее в руки, как кузнец берет раскаленный металл, и начал ковать из нее оружие.

Он перевязал самые глубокие раны, сорвав для бинтов клочья с одежды одного из Искаженных, и углубился в Лес костей. Чем дальше, тем сильнее становился Зов. Он уже почти физически ощущал его как вибрацию в костях, навязчивую, неумолкающую мелодию, которую нельзя было забыть или игнорировать. Магия вокруг сгущалась до такой степени, что в воздухе плавали светящиеся частицы, а его раны начинали саднить с новой, невыносимой силой, будто вступая в резонанс с окружающим безумием. Искаженные и прочие твари стали встречаться чаще, они будто вырастали из самой земли, привлеченные его жизненной силой и исходящим от него сгустком боли. Но теперь он шел через них, как жнец, холодный и сосредоточенный, используя свою боль как точильный камень для ярости. Каждый удар клинка был отточен страданием, каждый блок выверен отчаянием.

И наконец, после бесчисленных схваток и часов изматывающего пути, Лес расступился.

Алекс замер на краю, и его дыхание перехватило. Но это была не просто пропасть. Это было нечто большее, нечто, перед чем меркли все ужасы Пустошей.

Шрам земли.

Земля здесь просто… заканчивалась. Гигантская, зияющая рана, длиной, как ему показалось, в несколько миль, уходила в непроглядную, абсолютную черноту внизу. Это была не тьма ночи, а нечто активное, живое, отрицающее свет. Края разлома были не каменными, а словно стеклянными, оплавленными чудовищной, неземной температурой, и они мерцали пульсирующим багровым и фиолетовым светом, словно гигантская, больная вена на теле планеты. Отсюда, из самой глубины, сочилась, струилась и пульсировала та самая черная энергия, которую он видел в своих видениях и в ловушке древних. Она струилась по стенам провала, как густая, тяжелая, живая смола, и поднималась вверх клубящимся, холодным туманом, который застилал разум. Воздух трещал и искрился от мощи, исходящей отсюда, пространство искажалось, как над раскаленным металлом, создавая призрачные, плавающие миражи по краям обрыва.

Так выглядела трещина в самой реальности, в ткани бытия. Место, где законы мира переставали работать, где материя и энергия смешивались в первозданный, больной хаос. Место, где изнанка вселенной, пропитанная болезнью Источника, просачивалась наружу, заражая все вокруг.

Алекс стоял, не в силах пошевелиться, подавленный масштабом, мощью и ужасающей, противоестественной красотой открывшегося зрелища. Его Зов, тот самый магнит в его груди, исходил именно отсюда, из самой сердцевины этой черноты. Источник его боли, его надежды и его проклятия был здесь. Где-то там, внизу, в этой пульсирующей тьме.

Но глядя на «шрам», наблюдая, как черные струи медленно, но верно подтачивают оплавленные края, он понял страшную, вселенскую правду. Болезнь, которая пожирала его изнутри, медленно превращая его в монстра, была той же самой болезнью, что пожирала и весь мир. Эти черные струи были той самой порчей, что создавала мутантов, искажала магию, насылала безумие на выживших и коверкала саму реальность. И она не стояла на месте. Она прогрессировала. «Шрам» был жив, он пульсировал, он дышал, он был раковой опухолью на планете. И он расширялся.

Он не просто нашел дорогу к источнику своей болезни. Он нашел симптом смертельной, терминальной болезни всей планеты, и его собственное тело и душа были ее маленькой, но точной и чуткой копией.

Внезапно его охватил новый, самый сильный и яркий за все время приступ галлюцинаций. На этот раз он видел себя. Себя, стоящего на самом краю, но преображенного. Его кожа была покрыта сетью черных, пульсирующих прожилок, глаза были полны той же самой, сочащейся из бездны, черной энергии, без зрачков, без выражения. Он видел, как этот Алекс, его темное отражение, поворачивается к нему, и на его лице расплывается улыбка — улыбка, полная абсолютного, безраздельного могущества и в то же время — леденящей, космической пустоты. В этой улыбке не было ни боли, ни памяти, ни любви. Только тихий восторг небытия.

— Добро пожаловать домой, — сказало его отражение голосом, который был похож на его собственный, но искаженный, многоголосый, как шепот самого «шрама».