Именно здесь его настигла первая серьезная галлюцинация. Яд в его жилах, подпитываемый сгущавшейся магией Источника, разыгрался не на шутку, выйдя за пределы смутных видений и приняв форму, от которой застыла кровь.

Ветер внезапно стих, и оглушительная какофония сменилась звенящей, неестественной тишиной. Шепот в ушах отступил, уступив место ясному, звонкому и до боли знакомому голосу.

— Алекс? Милый, ты совсем заблудился. Смотри, куда ты зашел.

Он замер, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. Прямо перед ним, прислонившись к багровой скале, стояла Лира. Не тень из сна, не смутный образ, а живая, настоящая, плоть и кровь. Солнечный свет, которого здесь не было и не могло быть, играл в ее светлых волосах, золотя отдельные пряди. Она улыбалась своей легкой, чуть насмешливой улыбкой, ее глаза смеялись.

— Лира? — его собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно. Разум кричал, что это ложь, что это яд, вытравливающий его волю, но сердце сжалось от невыносимой, сладкой боли надежды. Рука сама потянулась к ней, предательски дрожа.

— Конечно я. Ты же обещал вернуться к озеру. Помнишь? — ее голос был ласковым и теплым, как летний вечер. — Там, где водятся те синие стрекозы. Мы хотели собрать гербарий. А ты все идешь и идешь куда-то вглубь, в эту… грязь. Оставь это, Алекс. Вернись ко мне. Здесь страшно.

Она протянула к нему руку. Ее пальцы, тонкие и изящные, казались такими реальными, что он почти почувствовал исходящее от них тепло. Искушение было слишком велико. Шагнуть навстречу. Обнять ее. Прекратить эту бесконечную дорогу.

— Там, куда ты идешь, ничего нет, кроме боли, — сказал ее голос, и в нем появились нотки ласковой, материнской жалости. — Только смерть. Твоя смерть. Разве этого ты хотел? Разве ради этого мы боролись? Ради этого я… — Она не договорила, и эти непроизнесенные слова повисли в воздухе и были тяжелее любого обвинения.

Алекс отступил, чувствуя, как по лицу струится холодный пот. Он сжимал эфес своего клинка до побеления костяшек, впиваясь в шершавую кожу рукояти, пытаясь вернуть себе связь с реальностью. «Боль — это часть силы», — прошептал он про себя заклинание, ставшее для него отмычкой от безумия, мантрой, которую он повторял каждую ночь.

— Ты не настоящая, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало больше мольбы, чем уверенности.

Улыбка на лице Лиры дрогнула, стала вымученной. Солнечный свет померк, будто сквозь плотную пелену облаков.

— Я твоя память. Я твоя боль. Я самая реальная вещь, что у тебя осталась, Алекс. И я говорю тебе: стой. Хватит. Ты достаточно наказал себя.

— Нет, — прошептал он уже с большей силой, чувствуя, как в нем закипает ярость — на себя, на этот мир, на эту иллюзию, что смела принять ее облик. — Ты моя слабость, только если я позволю. А я запрещаю это.

Он зажмурился, с силой выдохнул и с криком, в котором была вся его отчаянная решимость, ткнул клинком в скалу перед собой, туда, где стояло видение. Раздался сухой, неприятный щелчок, будто лопнул стеклянный шар. Когда он открыл глаза, видение исчезло. Но в ушах еще звенел ее смех, теперь горький, полный упрека и разочарования. Сердце бешено колотилось, а по щеке текла единственная, предательская слеза. Он стер ее тыльной стороной ладони, оставив на коже грязную полосу, и пошел дальше, наступая на щебень, как на свое прошлое, чувствуя, как с каждым шагом оно крошится и уходит в прах.

Каньоны, наконец, сменились равниной, усеянной кристаллическими образованиями, которые росли из земли, как чудовищные грибы, и мерцали тусклым, неприятным фиолетовым светом. Они были разной величины — от мелких, похожих на цветы, до громадных, размером с дом, столпов. И все они тихо позванивали на ветру, создавая жутковатую, гипнотизирующую мелодию, которая вкрадывалась в сознание и усыпляла бдительность. Здесь, среди этого кристаллического хора, его поджидала первая настоящая ловушка древних — не просто опасная тварь, а наследие погибшей цивилизации.

Он не заметил нить из светящегося волокна, тонкую, как паутина, протянутую между двумя крупными кристаллами. Как только его нога задела ее, пространство вокруг исказилось, задрожало, как воздух над раскаленным железом. Земля ушла из-под ног, и он полетел вниз — в водоворот света и звука. Его окружили миражи — не галлюцинации его больного рассудка, а голографические записи, оставленные ушедшей расой, призрачные послания из невообразимого прошлого.

Он видел величественные города из белого камня и серебра, парящие в облаках, соединенные ажурными мостами, по которым скользили бесшумные транспортные средства. Видел корабли, похожие на китов или скатов, рассекающие небеса на тихой, чистой энергии, оставляя за собой лишь радужные шлейфы. Видел ученых-магов в струящихся одеждах, склонившихся над кристаллическими сферами, в которых плескались и рождались целые галактики, симулированные или настоящие — он не мог понять. Это был мир, полный света, знания, гармонии, мир, который он, обитатель Пустошей, чьей реальностью были ржавчина и песок, не мог даже вообразить в своих самых смелых мечтах. Сердце его сжалось от восторга и горькой зависти. Такого не было и в его прежнем мире. Чуть более пригодном для жизни, чем Пустоши, но не менее опасного.

А потом пришла тень. На записях ее не было видно, не было никакого врага, никакого оружия. Лишь фиолетовые, маслянистые разводы искажения, появляющиеся на краях прекрасных городов. Они расползались, как гниль, пожирая реальность. Магия, служившая людям, обратилась против них. Корабли падали с небес, словно подстреленные птицы, взрываясь молчаливыми огненными шарами. Великие башни рассыпались в пыль, не оставляя после себя и щебня. Последним образом был ребенок, смотрящий в записывающее устройство, его лицо, прекрасное и хрупкое, было искажено немым ужасом, а за его спиной наступала, поглощая все, абсолютная беззвездная стена тьмы. Возможное будущее этого мира. Отсутствие мира. Жизнь, даже такая суровая и жестокая, как в Пустоши, все же была лучше смерти и небытия.

Ловушка исчерпала свою энергию, и Алекс грузно рухнул на колени на твердую, холодную землю. Дыхание перехватило, в глазах стояли слезы — слезы потери чего-то, чего он никогда не знал. Весь его мир, все его представления о прошлом, о величии и падении, перевернулись с ног на голову. Пустоши были не просто постапокалиптическим наследием какой-то войны. Они были кладбищем цивилизации, чей масштаб и могущество превосходили всякое понимание. И он, Алекс, был лишь жалким, нищим потомком тех богов, что уничтожили сами себя, даже не поняв, что с ними происходит. Горечь и восторг, отчаяние и жгучее, всепоглощающее любопытство смешались в нем в один клубок. Сколько еще тайн скрывал этот мир? И был ли он готов их узнать?

Зов, казалось, удовлетворительно покалывал в его груди, подталкивая идти дальше, глубже в эту тайну. Он поднялся, отряхнулся, чувствуя, как в нем что-то меняется. Он двинулся вперед, и теперь его шаг был тверже, а взгляд — цепче. Он шел, чтобы найти исцеления, не для себя, для всего мира.

Равнина с кристаллами закончилась внезапным, как удар ножа, обрывом. И Алекс замер, впервые за долгие дни ощутив настоящий, животный страх. Внизу простирался Лес костей. Так он назвал его про себя, и название это было на редкость точным. Это были не деревья, а гигантские, искривленные окаменелые ребра, позвоночные столбы, размером с башню, и черепа невообразимых, древних существ, поднявшиеся из земли и образовавшие мрачный, неестественный частокол. Между ними, внизу, клубился ядовитый туман зеленоватого оттенка, и из этой чащи доносились щелчки, скрежет и тихое повизгивание. Здесь, среди останков древних чудовищ, обитали их современные, не менее ужасные потомки.

Самым разумным было обойти опасное место, но Зов вел его напрямую. Прямо в этот Лес костей. Повернуть было нельзя.

Спуск в этот частокол был испытанием сам по себе. Воздух становился густым и едким, обжигал легкие. Алекс пробирался между гигантских ребер, чувствуя себя букашкой в грудной клетке какого-то колоссального бога. Его ноги вязли в странном, упругом мху, который шевелился под его весом. И тут на него напали.