— Ну, тогда спускайтесь вниз, на Изабель, — скомандовала я.

Они проверили всю вершину и помещение склада, не забыли ли чего, и все по очереди начали исполнять цирковой номер снова, только уже в другую сторону.

— Оставим крючья в скале? Или выдернем нижних штук пять–восемь? — спросил после отдыха у Эббы.

— Как вы, русские, говорите — береженого бог бережет, а предосторожность его стережет, так что я выдерну нижний десяток, чтобы у посторонних не было соблазнов взобраться наверх. А остальные на поверхности почти и не заметны, практически сливаясь своим цветом с камнем.

К этому времени Измаил с небольшой яхточкой на буксире уже несколько часов стоял борт о борт с основным судном, маня неизвестностью чего-то накрытого брезентом на палубе.

— Ну что, со своими заданиями полностью справились? — задала по их прибытию вопрос своему заму в этом рейде, что и командовал бойцами на том судне, Антону Павлово.

— Так точно. Даже с перевыполнением.

— То есть? — я не поняла сначала смысла ответа.

— Кроме своего основного задания на Гантеле, уже после его выполнения, связавшись с Бруновичем и узнав, что вы ещё работаете, сходили на остров Пик, где по отчету прибывших изумрудников, был найден ещё их первым главой на вершине склад. Решили просто пройтись по местным достопримечательностям, и, на всякий случай, взобраться наверх.

— Ну хоть смысл в этом был?

— В том-то и дело, что был. На месте склада, который они разобрали и сразу же вывезли, под бывшим полом обнаружился небольшой запас долгоиграющих продуктов. Ну мы их сразу, естественно, и прихватизировали.

— А это что на палубе у тебя стоит? Накрытое чехлом?

— Раритет. Прикинь — я такой только в музее раньше видел, а тут новёхонький, муха по нему не ходила, а если и ходила, то в мяконьких тапочках.

— Так что там такое?

— Фрицевский, времен той войны, гусенично-колесный мотоцикл, если я правильно помню, его называли Kettenkrad — за то, что визуально он напоминал гибрид трактора и мотоцикла, или как мы любим говорить, скрестили немцы ужа и ежа. Я, когда увидел там в складе это чудо, сразу вспомнил, как вот недавно наши извращались с мотоблоком, обрабатывая такие большие площади под посевы. А ведь это практически как трактор — на понижайку поставить, и девяносто процентов проблем сами собой отпадут. Жрёт топливо, правда, он на такой скорости как не в себя, но в качестве добавки там с ним было две бочки бензина, на запах — как будто только с заправки, свеженький, вонюченький.

— Так ведь только пару дней назад в бонусах был минитрактор с офигенной кучей всякого навесного оборудования, да и старшие хотели чего-то там творить из недавно привезенных машин-утопленников, что соседи подарили.

— Ну и что? Запас техники подобного рода лишним не будет никогда. Найдут применение. Тем более, что Иванович уже отправил на Надежду гарнизон, и я краем уха слыхал, что на ней будут устраивать зерновые поля, мы-то растём, всё прибывают люди и прибывают. Хоть и по одному-два человека, изредка, или как Малой привозит — сразу по два с лишним десятка, но прогресс есть. И жрать хочется всем, регулярно, и обязательно минимум трижды в день, а хотелось бы притом ещё и вкусно.

— И это все, что там было?

— Конечно же нет. Нам досталось, кроме стандартного набора продуктов, немного запчастей к этому бронемеху — типа гусянок, катков, разных фильтров, масло, и моторное, и погуще, для трансмиссии. Ну и чуть вооружения — три винтовки, вроде Mauser, но я в этих древностях не сильно разбираюсь, и три пистолета, с виду как в фильмах показывали Парабеллум, сразу узнаваемый, с бобышками над ствольной коробкой. Но вот сам ствол у него намного длиннее обычного, его в длину можно одновременно обхватить двумя ладонями. К ним по три обычных, плоских магазина и по два круглых барабана, зачем они — я не знаю, ну и самая конфетка. В небольшом чемоданчике-кейсе нашли шесть глушителей, двенадцать пакетиков сменных мембран для них, ключи для их разборки, и три оптических прицела.

— А это им зачем?

— Увы! Но в таких тонкостях я ничего не понимаю. Пусть разбираются с этими секретами наши оружейники…

А уже потом, дома, Мишель рассказал, что это не Парабеллум, а Люггер — Large Pistole 08, выпускался до и во время первой мировой войны для вооружения унтер-офицеров полевой и крепостной артиллерии, первых номеров пулеметных расчетов, саперов, водителей бронемашин и грузовиков. Вести огонь из него можно было на расстояние до восьмисот метров. Для этого с его кожаной кобурой скрепили деревянный приклад, присоединявшийся к оружию при помощи выступов, входящих в пазы рукояти пистолета. Ну точно копия наших знаменитых революционных Маузеров — Maustr-С96.

Впоследствии пистолет LP.08 даже получил известность под неофициальным названием Artillery Luger или Артиллерийская модель. Но уже в том же девятьсот четырнадцатом году, после того как война перешла с активной фазы в позиционные действия, для штурмовых подразделений понадобился довольно лёгкий пистолет, с возможностью вести огонь на большую дальность, ну и, желательно, в автоматическом режиме. Вот и создали такой его вариант, с круглым магазином, что висел ниже рукояти, а когда начались штурмовки городов и выполнение заданий на уничтожение командования, добавили в комплект глушитель и оптический прицел. Кстати — барабанный магазин вмещает в себя тридцать два стандартных патрона 9×19 Para, как их сейчас называют…

Ну и свое мнение спецами-автоводителями было высказано по отношению к раритету прошлой войны — немецкому полугусеничному мотоциклетному монстру.

— Интересная машинерия, — рассуждали они вечером, сидя за кружкой узвара чуть в стороне, но все равно перед экраном телевизора, на котором разворачивалось действо очередного фильма периода Союза, к которым все обитатели Дома почему-то пристрастились, — хоть и древняя, как гуано мамонта, но все равно с изюминкой.

— Да и не говори. И изюминка у их всех такая… шикарная да забористая. Слов нет. Ни нормальных, ни, тем более, матерных.

— Хмык. Ты так о нем отзываешься, как будто видел в живую.

— И видеть — видел. И, не поверишь, даже работать пришлось несколько сезонов во время юности.

— Ух ты! Не брешишь?

— А чего бы мне …»звиздеть» о этом? У прадеда в Белоруссии их сохранилось несколько штук в идеальном состоянии. И порядка четырех-пяти служили донорами остальным.

— Да ты… Да… Да гарантированно брешишь! Их даже в музеях памяти войны меньше сохранилось. Сам встречал такое в периодике.

— Так это ж в музеях. А то — на болотах.

— Не может быть. Просто потому — что такого не может быть, — упирался его оппонент в своем неверии.

— Не веришь?

— Нет. Категорически нет.

— А если фотографии увидешь?

— Монтаж. Или с сайта скачал какого. Все равно брехня. Их не выпускали уже как семдесят лет, откуда твой родич их мог достать? Не верю, — заладил Фома…

— Погодь минутку–две. Сейчас в комнату за своим телефоном смотаюсь, и тогда гарантировано убедишься, — и практически бегом тридцати с лишним годков возрастом мужчина подорвался и рысью рванул на этажи.

— Да не рви ты так жилы. Все равно не поверю…

— Нда! Вот это — явно ты. И даже возраст вроде как совпадает, — стал тот мямлить, держа в руках девайс и листая кадры на экране.

— А чё ему не совпадать? В этом апреле, в первых его числах, подогнав все отгулы, приезжал старику помогать. Тогда меня на фоне этого Kettenkrad-а и сфоткали.

— Ну допустим. А откуда он такой в болотах вашей Белоруссии взялся?

— Не в моей, а у родича. Я сам-то Курский, с рождения. Ещё дед после войны там поселился. А его батя да, на болотах Полесья всю жизнь провел. А откуда они там? Так зимой сорок первого, при фашистском наступлении, их там порядочно и бросили, и утопили в трясине. Прадед там партизанил, а его сын, дед значит мой, помогал ему по мере сил. И, так как в тех местах болота, конечно, большие, но не сильно глубокие, порядка двух-трех, максимум — четырёх метров, то по весне всех их, которые успели отметить по осени-зиме, где те тонули, трактором и вытащили на сушу. Вот они и оказались в схронах с техникой.